Вторая Московская биеннале современного искусства. Амнезия по полной программе

Иосиф Бакштейн: "Сейчас нет такого понятия – великий художник"


1 марта открывается Вторая московская биеннале современного искусства. Целый месяц нам будут показывать современное искусство, и, можно сказать, наше отечество станет на это время центром мировой художественной культуры. Организовывать такое мероприятие – дело исключительно ответственное. Потому что здесь ни в коем случае нельзя сделать лучше, чем у других, - надо сделать точно так же. В формате. Блюсти формат в Москве поставлен Иосиф Бакштейн. Он человек известный, курировавший в свое время проекты на самой главной, Венецианской биеннале. И внешность у него впечатляющая. Есть мнение, что он немного похож на Брюса Уиллиса. Его даже внесли в какой-то официальный список лысых красавцев вместе как раз-таки с Брюсом Уиллисом и Федором Бондарчуком. Должность Бакштейна официально называется "комиссар биеннале".

- Вы не вздрагиваете, когда вас называют комиссаром?

- По-русски меня так называют очень редко, а по-английски это звучит нейтрально.

- Как вы стали комиссаром Московской биеннале? Это звание надо как-то заслужить?

- Да нет, так просто сложилось. И вообще, я себе таких вопросов не задаю. Я живу подробнее.

- Мне говорили, что вас назначили на эту должность, потому что у вас множество знакомых среди западных кураторов и вообще западного художественного истеблишмента. Что вы, если можно так выразиться, продали свои связи.

- Ну что ж, у каждого свои преимущества. У меня – такие.

- Как вы их приобрели?

- Да я не особо старался. Я впервые приехал на Запад в 1988 году, мне уже 43 года было. Я тогда приехал в Нью-Йорк, и надо было очень быстро сообразить что к чему. А это очень сложно – особенно в Нью-Йорке. Но я сообразил. Да и друзья – к тому времени большинство моих друзей уехали – мне помогли.

- А кем вы на тот момент были? В смысле какое отношение вы тогда имели к искусству?

-
Да никем я тогда не был. Я самозванец. Говорил им, что вот я куратор и искусствовед. А на самом деле я просто культурновменяемый.

- Это у вас врожденное?

- Нет, благоприобретенное. В школе я учился в параллельном классе с Аликом Меламидом, который Комар и Меламид. Мы жили недалеко друг от друга – на улице Вавилова. Он был из очень состоятельной профессорской семьи. У них была большая пятикомнатная квартира. А я жил в коммуналке. Но мы все равно дружили. Разговаривали. Он давал мне книжки. А когда он стал заниматься искусством в современном понимании слова, в 1972 году, я постепенно стал вникать в смысл всего этого. Поскольку во мне жила непоколебимая уверенность, что Алик – гений, у меня не было сомнений в правильности того, что он делает. Просто это было непонятно, но я знал, что надо понять. Тогда я впервые услышал все эти слова – "объект", "перформанс", "инсталляция". В компании Алика их произносили, а я их не понимал, но чувствовал – Алик знает, как надо. Потом Алик уехал – где-то в 76-м или 77-м. Но я в это время уже дружил с Ильей Кабаковым. Он старше нас с Аликом и к тому времени был уже очень известным художником. Но более традиционным. На него очень Алик с друзьями повлияли, он стал модернизировать свое искусство и стал чем он стал. Была тогда потребность в общении, в среде, ведь искусство – оно же требует комментариев. Ведь искусство изобразительное наиболее интеллектуально емкое. Больше, чем театр, кино, музыка, литература. Я вот тут, кстати, теорему доказал. О критерии качества и профессионализма в искусстве. Что в театре, кино, музыке, литературе эти качества – априорные. А в изобразительном искусстве – апостериорные. Вот вы хотите написать симфонию, для этого же вам надо хотя бы ноты знать. То есть сначала ноты – потом симфония. А вот в искусстве изобразительном вы, допустим, гавкать начинаете. Все говорят: ну, идиот. Но вы продолжаете – день, месяц, год. Все говорят: важное художественное высказывание. Так что изобразительное искусство по-особому устроено. В частности потому, что оно оперирует нетиражируемыми объектами. Все искусства тиражируются, а у нас – холст, масло.

- У вас уже давно не холст, масло.

- Да, согласен. Но еще одна теорема гласит, что вся история искусства двадцатого века – это история борьбы с тиражированием. Основа того, чем мы занимаемся, - это уникальность. Это легко показать на примере видео: когда видео – это кино, то просто на экране что-то показывают, а когда у нас – это видеоинсталляция. Видео тиражируется, а видеоинсталляция – нет. У нас важно, как стоят телевизоры, то да се, влево-вправо.

- Вы как-то несерьезно относитесь к курируемому вами современному искусству...

- Я достиг уровня абсолютной лживости. Я всегда говорю то, что хочет слышать собеседник. В данном случае – собеседница. То, что человек говорит, как он себя ведет, - всегда предмет интерпретации. Моя степень серьезности сейчас такова, как вы ее оцениваете.

- Абсолютная лживость помогает стать комиссаром биеннале?

- Абсолютная лживость тождественна абсолютной искренности.

- Московская биеннале – мероприятие насквозь официозное. Вы – выходец из андерграунда, практически маргинал. Вы продались?

- Нет. У меня есть своя концепция общественного блага. И она на сегодняшний день в какой-то мере совпадает с культурной политикой российского демократического государства. Я занимаюсь тем, чем я занимаюсь, исключительно из чувства долга. Я считаю, что у меня есть понимание того, что надо делать для того, чтобы эта страна стала цивилизованной. Я хочу этому способствовать. В принципе мы то же самое делали в семидесятые годы – мы выражали здравый смысл, который страной в принципе в советские времена был утрачен. И сейчас я делаю то же самое.

- Какое отношение к здравому смыслу имеет сосулька из мочи, выставленная на прошлой биеннале?

- Опосредованное. Эта сосулька – часть современной художественной культуры. Это, вообще-то, драгоценный объект. Она так устроена, что вы не можете сказать – это гениальная сосулька или бездарная сосулька. Точно так же, как и про "Черный квадрат" Малевича или реди-мейд Дюшана. Это хорошая сосулька. Кроме того, она помогает определить меру понимания обществом современного искусства. Вот вы, казалось бы, интеллигентная женщина. А сосульки не понимаете.

- То есть ваша цивилизационная роль – заставить меня понять сосульку?

- Не только. Хотя и это немало. Я действую согласно своему пониманию того, какова сегодня роль искусства в обществе.

- И какова?

- Это долгий разговор. Тут сначала надо сказать, что где-то между 89 годом, когда рухнула Берлинская стена, и 91 годом, когда рухнул Советский Союз, закончилась эпоха просвещения. То есть эпоха, когда интеллектуал в обществе занимал определенное положение. Это была очень идеологическая эпоха, кто-то кого-то все время просвещал. И в Советском Союзе – кто были героями? Интеллектуалы. Писатели, композиторы, кинорежиссеры. Они были наиболее высокооплачиваемыми. Я не говорю про партийные структуры – там дело особое. Но я помню, моя мама работала в академическом институте, так академики – это были боги. Они получали сумасшедшие зарплаты. А помните, дачи Сталин академикам подарил – эта же была сказочная жизнь. В идеологическую эпоху искусство является частью идеологии, к нему, неважно, официальному или нет, относятся с уважением. Даже на уровне эмоций. Я помню, как я встречался с Бродским и ощущал, что вот, я говорю с великим человеком. А сейчас великий художник – кто он такой? Сейчас такого понятия нет. Такого предмета нет. У художника отняли ауру величия. Вернее, она и него иссякла, вместе с концом эпохи просвещения, идеологической эпохи. Кто сейчас герои нашего времени? Богатые буратины. Теперь они обладают магией. Вот встречаешь богатого буратину и чувствуешь – аура. Сразу понимаешь – необычный человек.

- Некоторые из этих новых носителей ауры сегодня участвуют в процессе развития современного искусства. Например, Зураб и Василий Церетели...

- Ну знаете, я отвечаю только за то, что конкретно я делаю. Исходя из собственной концепции общественного блага, я занимаюсь цивилизовыванием окружающей меня среды. И если, предположим, благодаря общению со мной и моими коллегами Зураб Константинович Церетели и его внук Василий стали делать хорошие выставки и хорошие проекты, если уровень их цивилизованности повысился, так что в этом плохого? Только хорошее.

- Мы так и не дошли до того, какова, согласно вашему пониманию, сегодня роль искусства в обществе?

- Согласно моему пониманию, она не главная. Она сведена к роли примечания, комментария. Вот нынешняя биеннале называется "Геополитика, рынки, амнезия. Примечания". И я написал в одном пресс-релизе, что с завершением эпохи просвещения искусству остается только писать примечания на полях макроэкономических битв. Хорошо написал. Самому понравилось.



полный адрес материала : http://www.gif.ru/themes/culture/sekond-biennale/net/


  Rambler's Top100 Яндекс цитирования