Перейти на главную страницу

геокультурная навигация
обновлено 19.07.2019

Расширенный поиск

 экспорт: новости // афиша
 

Арт-процесс


Арт-процесс :: Параллельные миры

"Россия 2" открывается
14 января 2005

18 января в Центральном доме художника открылась выставка Галереи Марата Гельмана "Россия 2", дав старт одноименному масштабному проекту, цель которого – создать культурную систему, параллельную официозной, собрав творческих людей на рабочей художественной площадке, находящейся в свободном доступе. Проект объединяет литературные, художественные, акционистские и другие инициативы в форматах интернет-портала, выставки, литературных сборников, встреч, перформансов. // полностью...









Россия 1: Власть и Церковь в поисках легитимности

Владимир Харитонов, издательство "Ультра.Культура"
Общество // Журнал-каталог "России 2"

26.01.2005

С непреложностью ницшевской эстетической схемы смены идеологий пестрота сменяется серыми сумерками, а революционная эпоха – сумеречной эпохой ре волюции. Именно вот в эти-то сумерки возвращения и попала современная Россия. Переходное время сумерек прекрасно только в одном отношении – определенностью главного оттенка. В остальном же сумерки чреваты противоречиями и неопределенностью. Прежде всего, в отношении законосообразности, легитимности происходящего и легитимности осуществления власти.

Впрочем, а зачем вообще нужна легитимность? Почему кто-то или что-то нуждается в обосновании своей законности? Почему власть нуждается в обосновании? Потому что без такого основания она в любой момент может оказаться под сомнением. Тогда даже аппарат принуждения может оказаться неэффективным, а легитимным – сопротивление. Например, "оранжевое". В крайнем пределе легитимным может стать тотальная автономия индивидуумов: самозаконная война всех против всех. Законность держится на ее очевидности. В ней убеждают не столько внешние проявления силы, сколько внутреннее убеждение в легитимности власти, в праве власти на существование и осуществление своих функций. Это внутреннее убеждение может быть привычкой подвластности, вписанной в плоть повседневности, или смирением перед не поддающейся сомнению силой, или просто органичным личной картине мира.

В любом случае легитимность реализуется как неявное знание, существующее на уровне подсознания согласие, в явном виде проявляемое как сомнение в сомнении. Легитимность абсолютно близка вере, для которой сомнение в существовании Бога, может быть, и рационально допустимо, но актуально не переживаемо.

Все это актуально для любой власти, но тем более – для власти России_1, чья легитимность не безусловна как минимум по нескольким принципиальным основаниям. Первое, быть может, самое важное, – отсутствие традиции. В сфере политической легитимности, как и в сфере онтологической достоверности, допустим тот же вопрос о присутствии: "почему эта власть есть, а не нет ее?" Или: "почему есть именно эта власть, а не какая-то другая?" Пока живы воспоминания о прошлой власти (и идеологически актуальна власть прошлого), власть нынешняя не может обладать всей полнотой легитимности, поскольку она вне истории. И дело даже не в том, чтобы дождаться исчезновения памяти о прошлом, сколько восстановления доверия к истории и формирования смирения перед историей. Проблема осложняется еще и самой историей: на протяжении XX века политический режим в России менялся как минимум дважды, причем революционно, посредством стирания старой истории.

Второе существенное основание для сомнения в полной легитимности власти России_1 коренится в том, что возникновение нового, демократического политического режима в новейшей истории пришлось на период общемирового кризиса демократии. Этот кризис проявляется в виде выхолащивания сути демократической процедуры при сохранении симптомов демократии. Демократия становится симулякром в том смысле, что ее внешняя репрезентация – посредством репрезентативных механизмов масс-медиа – заменяет и вытесняет и ее существо, политическое представительство (операциональную репрезентацию власти обществом), и ее идеологию. В этих условиях власть оказывается произвольной (и способной на произвол) по отношению к социальной репрезентации: представление общества заменяется представлением для общества, а механизмы реального представительства выхолащиваются и дискредитируются. Россия "вошла" в демократию как раз в тот период, когда власть повсеместно научилась справляться с неизбежностью демократии и заменять механизм представительства прямым представительством. Однако если для мировых демократий этот кризис оказывается дискутируемой проблемой, то для России – инструментальным окружением.

С этой точки зрения может быть неслучайной аналогия между новейшей историей России и историей Франции рубежа XVIII-XIX веков: как и тогда, на смену демократической республике приходит режим, базирующийся на прямом предоставлении власти конкретному, пусть и харизматичному, индивиду ("императору всех французов" / "президенту всех россиян"). При этом легитимность власти, базирующаяся на всей совокупности традиционных демократических институтов, заменяется легитимностью общего доверия отдельному индивиду, а стабильность системы социальной репрезентации обменивается на турбулентность индивидуальной биографии. Надо ли уточнять, что такое основание легитимности, как отдельная индивидуальность, допустимо и действенно действительно долгое время по преимуществу только в недемократических режимах. Впрочем, в России_1 такой "персональный гарант легитимности" сам узаконен наследованием.

Неизбежность сумеречной легитимности заставляет власть искать свое основание не в легитимности действительной (она вряд ли достижима здесь и сейчас), но в легитимности, которая была бы одновременно действенной и достоверной, то есть походила на легитимность подлинную, не будучи таковой. В отношении своей действенности власть оказывается относительно успешной, поскольку выбирает чистую эффективность прямого, не загрязненного демократическими тонкостями, действия, опираясь не на всю совокупность демократических институтов, а на институт одной лишь исполнительной власти, к которой все прочие ветви с большей или меньшей результативностью подверстываются (тотально результативная законодательная власть, послушно результативная судебная, сервильно результативная власть масс-медиа). При этом стержнем, главной опорой, безусловным фундаментом действенной власти оказываются специальные службы и аппарат государственного насилия, что вполне органично выбранной конфигурации взаимоотношений власти и общества, в которой власть оказывается не результатом производства власти, а чистой системой властных отношений, функционирующей вне, помимо и за счет общества: весьма показательная реализация кошмара "Процесса" в реальной ситуации России_1, – сон, ставший явью.

Однако сама по себе чистая действенность и эффективность власти, позволяя ей быть актуальной, не устраняет вопроса о политической легитимности: "почему, собственно?" (не говоря уже о том, что власть начинает страшно бояться подобного вопрошания...) Власти не хватает достоверности, и она, мучительно неся в себе свою несамозаконность, отчаянно пытается найти постороннюю ей гарантию достоверности, которая могла бы дать хотя бы надежную видимость легитимности. Власти нужна хоть какая-нибудь "трансляция империи" (и этот зов откликается нестройным, но внятно слышимым, хором внимающих этому зову голосов интеллигенции). Но только без "империи", к ее, власти, сожалению, оказавшейся неэффективной (даже в идеологическом плане) форме легитимации. Вполне очевидный и естественный – с учетом исторического пути России – ход: обращение за такой гарантией к институту, который, во-первых, уже сам располагает своей легитимностью, и, во-вторых, способен выработать или даровать законосообразность.

Церковь как социальный феномен конституируется двумя компонентами – социальным институтом и идеологией. Как социальный институт церковь является, с одной стороны, совокупностью общин, а с другой, церковной иерархией. При этом церковь как институт – один из самых старых институтов, органично влившихся в сформировавшееся в эпоху Нового времени гражданское общество. Будучи частью гражданского общества, Церковь, однако, всегда оказывалась, как (не) зависимый от государства институт, конкурентом государства. Конкуренция Церкви с государством, впрочем, не ограничивается только институциональной сферой, но касается и сферы идеологической. Религия (идеологический компонент Церкви) предполагает определенную онтологию (картину мира) и аксиологию (систему ценностей), которая всегда могла оказаться отличной от идеологии государства.

В силу того, что Церковь опирается на традицию как базовый механизм своего структурного и идеологического воспроизводства, то прозелитами она воспринимается с непременным атрибутом "вечная", неизменная, начиная со своих истоков, а потому в качестве актуальной альтернативы "меняющемуся" миру. Все суета сует перед лицом неизменного сакрального текста и церковной иерархии. Любое неизбежное изменение идеологии или структуры (неизбежное, поскольку Церковь существует в неизбежно трансформирующемся с ходом истории обществе) с необходимостью маскируется как возвращение к истокам, как очищение и освобождение от неверных толкований, "человеческого, слишком человеческого" фактора в функционировании иерархии. Церковь блюдет не столько верность традиции, сколько образ верности традиции. Настолько, насколько Церковь преуспевает в этом пиаре, настолько она успешно в плане формирования, воспользуемся маркетинговым термином, "уникального торгового предложения" для тех прозелитов или воцерковленных членов общины, которые взыскуют защиты от перемен и дезадаптации, возврата к "старым временам", чья позитивность состоит, собственно, только в том, что "тогда" не было "так, как сейчас". Тем самым Церковь (при удачном пиаре, конечно) оказывается силой, способствующей и способной к "вечному возвращению", ре волюции, воспроизводству бывшего и повторению былого.

Церковь, в отличие от власти, которая вынуждена доказывать и поддерживать свою легитимность посредством демократической процедуры и аппаратом принуждения, уже легитимна – как за счет апелляции к трансцендентальной силе, так и за счет самодоказательности своего существования: Церковь уже есть, и она есть как Церковь. Легитимность Церкви в традиционных обществах позволяла выступать уже ей самой в качестве источника или гаранта легитимности, или, во всяком случае, давала ей основания претендовать на такую роль. Эта претензия, однако, далеко не всегда принималась и принимается государственной властью, стремящейся найти автономное обоснование своей легитимности (вспомнить, хотя бы, споры западноевропейского средневековья на эту тему или весьма показательный миф о "королях-целителях"...).

Церковь в России_1 кажется как нельзя более подходящей для выполнения этой задачи. Действительно, ее легитимность вызывает сомнения разве что у ее идеологических конкурентов, которых можно не принимать в расчет, но, впрочем, и полезно – при непосредственной поддержке власти – устранить как конкурентов. Кроме того, Церковь не только легитимна, но она еще и самый старый и – по видимости – не тронутый (точнее, с точки зрения самой Церкви, – не поврежденный) историей общественный институт, "сторонний" (согласно официальной церковной истории, опять же) по отношению к власти. Далее, Церковь является институтом, чья идеология предлагает одновременное решение и онтологических, и ценностных проблем как для отдельного индивида, так и для общества в целом.

Наконец, одна из тем, явно или неявно присутствующих в любой религиозной картине мира, – это сакральное дальнодействие, реализуемое как чудо, благодать, своего рода соприсутствие при неочевидной (с точки зрения повседневности, в пространстве которой действует только "близкодействие") трансформации бытия. Такое же "чудо" дальнодействия – прирожденное свойство власти. Отсюда и вечная любовь/вражда Церкви и власти: к кому же, как не к Церкви обращаться власти, взыскующей достоверного обоснования права на далеко идущее действие? Таким образом, в который раз в своей истории Церковь оказывается перед лицом великой возможности и великого искушения – даровать власти жаждаемую ею легитимность.

Проблема взаимодействия власти и Церкви, однако, состоит в том, что действенность и достоверность не всегда находятся в отношении однозначной корреляции. Тем более в России_1. Власть, изначально несущая на себе клеймо сумеречной легитимности, нуждается в действенности и по отношению к упрочению своей достоверности. Важен не процесс, но результат, эффективность достижения цели, а не средства. Вот эту-то эффективность Церковь, кажется, и не в состоянии гарантировать: в качестве общегосударственного идеологического института Церковь – не самый подходящий кандидат. Она еще способна сформулировать уникальное предложение, но не способна удовлетворить реальный спрос. Она, сколько бы ей не приходилось заявлять о "подъеме духовности" и "возвращении к православным традициям", не является универсальным институтом: доля воцерковленных сограждан еще весьма далека от доли партийных товарищей. Не менее важно и то, что Церковь всегда предлагает слишком определенное – онтологическое и гносеологическое – содержание идеологии. Эта определенность всегда может обернуться идеологической слабостью перед лицом требуемой идеологической эффективности: эффективность не может быть содержательно определенной, в противном случае она может оказаться слишком определенной, неподходящей к данному моменту, вопросу или положению дел. И наконец, последнее: Церковь и светская власть всегда находились в состоянии "любви/вражды", естественной конкуренции в отношении осуществления власти в обществе, конкуренции, которая всегда заканчивалась доминированием власти светской, может быть, потому, что Системе идеология нужна только по привычке, она вполне – в силу своей эффективности – может обойтись и без нее. Во всяком случае так долго, как долго она сможет сохранять свою эффективность. До тех пор, пока ее легитимность не будет поставлена под сомнение. Если может быть "другая Украина", то почему не может быть "другой России"?






Материалы по теме:

14.02.2005 Терарт?



Ссылки:












    Неформат
    Картотека GiF.Ru
    Russian Art Gazette

    Азбука GiF.Ru









 



Copyright © 2000-2015 GiF.Ru
Сопровождение  NOC Service






Мобильный микроскоп цифровой FUN-300.


  Rambler's Top100 Яндекс цитирования