Перейти на главную страницу

геокультурная навигация
обновлено 22.07.2019

Расширенный поиск

 экспорт: новости // афиша
 

Арт-процесс


Арт-процесс :: Параллельные миры

"Россия 2" открывается
14 января 2005

18 января в Центральном доме художника открылась выставка Галереи Марата Гельмана "Россия 2", дав старт одноименному масштабному проекту, цель которого – создать культурную систему, параллельную официозной, собрав творческих людей на рабочей художественной площадке, находящейся в свободном доступе. Проект объединяет литературные, художественные, акционистские и другие инициативы в форматах интернет-портала, выставки, литературных сборников, встреч, перформансов. // полностью...









Шахматная партия: один игрок в цугцванге, а второго нет

Беседовал Дмитрий Галкин
Журнал-каталог "России 2" / Альтернативы сегодня

04.02.2005

Борис Кагарлицкий о будущем левого движения

Иногда возникает ощущение, что мы живём в обществе, где идеология утратила всякий смысл. Власть не пытается сформулировать собственную идеологию, нет идеологической оппозиции. Мы действительно присутствуем при деидеологизации политики?

На самом деле, идеология у всех основных участников политического процесса есть. Но их идеологические концепции непопулярны в обществе. Говорить открыто о своей идеологии большинству участников политического процесса невыгодно, поскольку это приведёт к более откровенному отторжению их обществом. Поэтому собственную идеологию они оставляют для себя, а обществу предъявляют либо демагогию, либо некий набор псевдопрагматических формулировок или некий имидж, заменяющий идеологию. Хотя отсутствие публичной идеологии является, безусловно, слабостью любого политического движения, что порождает одно любопытное обстоятельство: у нас ни одна политическая сила не способна к мобилизации масс, в том числе и своих активных сторонников. Политические силы могут приводить их на выборы, более или менее успешно оправдывать фальсификации выборов или выступать против них ссылками на то, что они действительно имеют массовую поддержку, но у них нет механизма массовой мобилизации даже тех людей, которые в принципе готовы были бы их поддержать. Что такое идеология? Это, прежде всего, механизм узнавания, механизм взаимной идентификации массы и политических лидеров не на уровне договора, соглашения или обмана, а на уровне почти интуитивного взаимодействия. Поскольку нет способа узнавания "свой – чужой", то российская политика к каким-либо формам демократической мобилизации сейчас неспособна. Но, с другой стороны, мы наблюдаем сейчас любопытное явление, мы видим, что, если взять идеологию общества в целом, которая обнаруживается социологией, данными о том, что люди читают, о чём говорят, что имеет успех и что не имеет успеха, то налицо окажутся две тенденции.

Во-первых, в России начинают формироваться условия для появления фашизоидного, крайне правого фланга на основе русского национализма. Весь национализм, существовавший в 90-е годы, был карикатурно-ряженый. В этом смысле Жириновский – типичная фигура, – он не является националистом, он косит под националиста. Соответственно, существовала значительная среда, тяготеющая к данной идеологии. Одна часть данной среды не воспринимала всерьёз тех, кто прикидывался носителями националистической идеологии, поскольку осознавала, что это всего лишь игра. Другая часть, напротив, именно поэтому готова была использовать данную идеологию как механизм выражения своего протеста. Поэтому национализм 90-х годов был в действительности фиктивным, а его носителем была, в основном, интеллигенция. И за пределами узкой среды растерянных и дезориентированных "образованцев", выражаясь языком Солженицына, националистическая идеология не распространялась.

В современной же России появилась среда для классического фашизма, который, с одной стороны, мелкобуржуазный, с другой, – люмпенский (как раз на пересечении мелкого буржуа и люмпена фашизм и возникает), в силу того, что российское общество стало значительно более буржуазным за последние десять лет. Будучи буржуазным, наше общество одновременно является бедным, слабым, неустроенным, что создаёт питательную почву для фашизма. Но национализм всё равно является тенденцией миноритарной, тенденцией меньшинства, принимающей заметные, но не угрожающие масштабы. Либеральная пресса поднимает по поводу этой тенденции чрезмерный шум, поскольку ей по многим причинам это выгодно. Более того, с помощью этого она пытается легитимировать собственное существование, нащупать некоторые механизмы мобилизации вокруг борьбы с неким врагом, избежав благодаря этому формулирования своих позитивных позиций, которые по-прежнему непопулярны в обществе.

Во-вторых, мы видим, что происходит умирание либеральной идеологии в качестве идеологии сколько-нибудь массовой, сколько-нибудь популярной хотя бы среди интеллигенции. Либеральная идеология никогда не была популярна в обществе в целом, но она была привлекательна для отдельных слоёв интеллигенции. Но сейчас даже интеллигенция начинает от неё отходить. В этих слоях интеллигенции происходит очевидный сдвиг влево. Эта тенденция меньше обсуждается, чем появление массового национализма, меньше замечается СМИ, но социологически признаётся всеми. Полевение общества фиксируют все социологические опросы, о нём дружно говорят все преподаватели ВУЗов, отслеживающие настроения своих студентов, причём как в Москве, так и в провинции. Тенденция к полевению отражается в том, какие книги издаются, какую музыку слушают, в росте числа левых групп и организаций при практически нулевой закачке ресурсов в левое движение. Если эти группы, не имея практически никаких ресурсов, умудряются развиваться и расти, в то время, как проекты, на которые были потрачены миллионы долларов, оказываются мёртвыми, то понятно, что эти группы выражают общественный запрос и имеют для своего роста социальную почву.

Ещё один фактор, который сейчас чётко прослеживается, – это крах тех проектов в российской политике, которые, не будучи левыми, замещали левое движение. Наиболее характерно это для КПРФ, которая была консервативной и по существу правой партией, технически замещавшей не существующих левых, начиная с названия и претензии на левую традицию и заканчивая некоторыми функциями. КПРФ пыталась говорить о социальных проблемах. Беда в том, что, будучи нелевой партией, она была способна говорить о социальных проблемах, но не была способна даже бороться за то, чтобы давить на власть, заставляя её решать эти социальные проблемы. У КПРФ не было соответствующих технологий борьбы, потому что она была нелевая партия и не опиралась на левую социальную базу. Нынешний крах КПРФ связан не с падением коммунистической идеи, интерес к которой возрастает, что видно по книгам и дискуссиям, а, наоборот, – именно с тем, что возник запрос на левизну, а КПРФ этот запрос удовлетворить принципиально не может. Неспособность КПРФ выступать в качестве серьёзной оппозиционной левой партии становится совершенно очевидна.

Впрочем, обратите внимание – КПРФ явно разваливается, и тем не менее все политические проекты, направленные на вытеснение КПРФ оказываются не особенно успешными. Поему? Просто они не основывались на левой идеологии, а потому оказались одноразовыми. В своём нынешнем виде все эти проекты не смогут оказаться эффективными на следующих выборах. Как их попытаются переупаковать, это другой вопрос, иная, прежде всего технологическая, проблема. Но уже совершенно ясно, что, например, проект изготовления из "Родины" удобной для Кремля КПРФ-2, модернизированной и улучшенной, уже не состоялся. И дело не в том, что переругались конкретные люди, и не в том, что "Родина" показала себя недостаточно радикальной и недостаточно оппозиционной. А в том, что эти радикализм и оппозиционность должны строиться на определённых идеологических ценностях, на определённых программах. А таких программ нет. Непротиворечивой системы ценностей, которую политические силы могли бы предложить обществу, и которую общество восприняло бы как свою собственную, не существует. Есть некий набор, который пытаются предложить всем. А, когда предлагаешь всем, оказывается, что никого по отдельности предложенное не устраивает. Такой идейно-политический салат, да ещё и без майонеза.

Мне кажется, что сейчас возникла парадоксальная ситуация. С одной стороны, левых в политическом поле нет как организованной силы, которая имела бы собственную ресурсную базу. Я не говорю об отдельных депутатах, которые кое-где водятся. Их недостаточно, чтобы быть организованной силой. С другой стороны, – формируется перспективная левая идеология, которая набирает очки, на основе которой (после окончательного замещения ею либерализма) может быть сформирована новая, более перспективная версия демократического движения. В этом смысле современная российская ситуация не похожа на украинскую, под воздействием которой несколько приободрились либералы, и немного перепугались "кремлёвские". На самом деле, и те и другие перепугались и ободрились зря. Потому что украинские вариант возник на фоне другого общественного расклада, и в ситуации, когда Украина ещё не прошла некоторые социально-экономические фазы, уже завершившиеся в России. Поэтому в Украине наложились политические проблемы, может быть, и напоминающие современные российские, но в ситуации, похожую на российскую ситуацию, скажем, середины 90-х годов. В этой связи надеяться на повторение украинской ситуации в России или опасаться этого, нет никаких оснований. По крайней мере, в идеологическом плане украинская ситуация в России не возможна. Технические подробности – это другой вопрос. Но на идеологическом уровне этого не произойдёт. В России также есть потребность в демократической оппозиции, ощущаемая не только элитными либералами и интеллигенцией, но и на массовом уровне. Недовольство является достаточно массовым, и оно, так или иначе, носит демократический характер. Даже если люди недовольны тем, как у нас проводится реформа образования, или тем, что у нас делается с жильём, всё равно им нужны некие демократические методы, чтобы выразить своё недовольство. Им нужно иметь возможность как-то организовываться, иметь право открыто протестовать и так далее. Таким образом, любое выражение недовольства – это вопрос всё равно демократический, даже, если люди воспринимают его как чисто социальный. Это и рождает спрос на демократическую оппозицию. Но либерализм у нас не может предложить идеологию этой демократической оппозиции. Потому что либерализм, как идеология, и как система экономической политики, непопулярен. Люди на своей шкуре узнали, чем оборачивается либерализм по-русски. Полная неэффективность существующей демократической оппозиции во всех её формах, будь то "Комитет 2008", будь то "Яблоко", будь то "Молодёжное Яблоко", которое пытается радикальные методы борьбы сочетать с либеральной идеологией, показывает, что здесь перспектив больших нет. Перспектива демократической оппозиции возникает там, где становится возможной соединение лозунгов политической свободы и политической демократизации с социальными программами и идеологическими ценностями левых.

Но идеология – важный механизм мобилизации общества. Может быть, у власть все же решится сформировать собственную идеологию, хотя бы ради собственного выживания?

Власть на самом деле уже сформировала свою социальную и политическую идеологию. Именно поэтому у власти перспективы достаточно мрачные, потому что она не может уже от этой идеологии отойти. Эта идеология, адекватно, кстати говоря, отражающая сущность власти, таких обуржуазившихся посткоммунистических бюрократов. В этом смысле, утверждение о том, что у "Единой России" нет идеологии, – неправда. У "Единой России" есть идеология, может быть эклектичная, но эта эклектика органична. Она с точки зрения теории представляет собой соединение несовместимых вещей, напоминая эклектический стиль в архитектуре. Но ведь здания, построенные в стиле эклектики, стоят. Псевдорусский стиль, представляющий собой один из вариантов эклектики, в конце XIX века даже был официальным, – в нём построены почти все казённые здания того времени. Эклектика может быть стилем. В этом смысле эстетическая эклектика "Единой России" или нынешней власти может сколько угодно осмеиваться, но она органично соответствует представлениям и самоощущению бюрократической элиты, которая сложилась в предшествующие пятнадцать лет. Мы, с одной стороны, получили элиту, вышедшую из позднесоветских традиций, с соответствующей психологией и предысторией, с соответствующими представлениями о власти как таковой. С другой стороны, – это посткоммунистическая бюрократия, которая насквозь, непоправимо и необратимо обуржуазилась. Поэтому идеология "Единой России" достаточно понятна: надо очистить советское от всего социалистического и левого. Всё то, что в советском было имперское, тоталитарное, консервативное, – это должно быть сохранено и передано в консерватизм уже буржуазный, в консерватизм классический. Всё, что оставалось от революции, от классовой борьбы, социального движения и освободительных традиций, удаляется. В этом есть собственная логика, потому что советский политический стиль, особенно, начиная с 40-х – 50-х годов, был тоже эклектичен. Бонопартисткая эклектика, соединяющая с имперским стилем революционное наследие, является характерной чертой государств такого типа. В этом смысле эклектика "Единой России" очищает позднесоветский стиль, делает его более последовательным. "Единая Россия" пытается вычистить имперско-консервативный элемент в советской традиции, убрав социалистический момент. Подобный идеологический проект возможно обосновать логически, эстетически, теоретически и т.д. Беда в том, что такой проект абсолютно непригоден для мобилизации масс. "Единая Россия" выработала идеологию, которая позволяет произвести мобилизацию, но только мобилизацию своеобразной социальной группы, – бюрократии. Бюрократию можно мобилизовывать, но никакого смысла в этом нет, потому что она и так, что называется, стоит под ружьём. Вот мобилизовали аппарат, и что? Нормально работающий аппарат и так должен быть мобилизован по определению. При мобилизации чиновнику даётся некий добавочный стимул, но и без него можно получить ровно тот же самый результат. Но вследствие того, что была выработана идеология, оптимальная для бюрократии и в наибольшей степени подходящая для аппарата, уже в принципе нельзя найти новую идеологическую схему, которая была бы приемлема для населения, не потеряв при этом органическую связь власти с бюрократическим аппаратом, с таким большим трудом достигнутую. Любые попытки сдвинуть идеологию власти в ту или другую сторону сейчас могут деморализовать аппарат. Это совершенно очевидно, и этого бояться сейчас больше всего, поскольку власть сейчас, в первую очередь, опирается на чиновников. Она угождает бизнесу, прежде всего, кстати, западному бизнесу и в гораздо меньшей степени отечественным олигархам, но опирается она технически всё-таки на аппарат. Связь этого аппарата с бизнесом происходит либо по линии коррупции, либо по линии традиционных отношений, которые характерны для буржуазного государства, когда аппарат является в той или иной степени является выразителем заказов и интересов определённых бизнес-групп, иногда консолидированных в виде класса, а иногда и нет (как в России). Но это не значит, что у нас есть массы буржуазии, а тем более мелкой буржуазии, на которые власть могла бы опереться. Поэтому потеря опоры на аппарат чревата для власти большими рисками. Можно представить, что власть найдёт себе новую идеологию, например, популистскую, вызвав благодаря этому резонанс в обществе, тогда в путинский проект удастся вдохнуть второе дыхание. Но при переходе от одной идеологической схемы к другой должен пройти некоторый период перегруппировки. А ситуация сейчас далеко не самая спокойная, и она будет ухудшаться. Тот, кто начинает производить перегруппировку в нестабильной ситуации, социально, экономически и, кстати говоря, политически тоже, только ослабляет свои позиции и имеет шанс не дойти до конца периода перегруппировки. Большие проблемы возникают в таком случае намного раньше, чем этот период заканчивается. Таким образом, власть находится в тупике, и она из него не выберется. Она будет находиться примерно там, где сейчас находится. Интереснее другое, интереснее идеология будущей демократической оппозиции, если таковая всё же возникнет. Потому что есть сценарий и просто развала, когда демократическая альтернатива не возникает или оказывается неспособной консолидировать вокруг себя сколько-нибудь значительные общественные силы, а при этом власть всё равно разваливается. В этом случае начнёт реализовываться сценарий в худшем случае распада страны (подобный ход событий полностью исключить нельзя), а в лучшем случае продолжающейся деградации и дезинтеграции, но не на уровне политического распада, а на социально-экономическом уровне. В последнем случае политически страна всё-таки сохранится, но с социально-экономической точки зрения единого государства существовать не будет. Как Китай конца 1920-х годов. Но это всё-таки чересчур мрачный сценарий, который пока неочевиден. Пока сохраняются шансы на то, что в ближайшие год-полтора возникнет серьёзная демократическая оппозиция, которая может сформироваться за счёт раскола в нынешних элитах, за счёт того, что какие-то группировки элит захотят использовать в своих интересах сложившийся расклад сил и возникающий кризис. Но, если они захотят действовать на основе исключительно самих себя, на основе своих специфических запросов и узких интересов, то они вряд ли чего-то смогут достигнуть, поскольку механизма мобилизации у них нет. Значит, им нужно будет пытаться войти в некоторую систему сделок, отношений, коалиций с каким-то более широким фронтом, которого сейчас нет. В этом и состоит парадокс нынешней ситуации. С одной стороны, без широкого движения элитные группировки не смогут обойтись, с другой, – в наличии такого движения нет. В ЮАР 1992-1994 гг. часть белой элиты, которая поняла, что на самом деле ей будет жить лучше без апартеида, вошла в неформальную коалицию с уже давно сложившимся, устойчивым широким демократическим движением в виде Африканского Национального Конгресса. В России потребность в такой коалиции существует у многих игроков, в том числе элитных игроков, но аналогичных партнёров у них нет. Вопрос в том, смогут ли такие партнёры возникнуть, и на какой основе такая коалиция может возникнуть.

Не становится ли эклектичность власти препятствием для возникновения оппозиционного демократического движения? Что можно противопоставить эклектике, кроме другой эклектики?

Альтернатива эклектике состоит в идеологической целостности. Но возникает она, не как специально придуманная альтернатива эклектике, а в ответ на общественный запрос. В этом и состоит преимущество левых в нынешней ситуации: левые идеологичны, у них непротиворечивая системы взглядов и образов. Можно с уверенностью сказать, что почва для достаточно широкого левого движения сейчас есть, есть идеологические основы, и есть твёрдое понимание того, что левые должны быть частью общедемократического движения. Причём это понимание есть не только у людей, которые вышли из полудиссидентской культуры или представляют собой западный марксизм, но и у людей вроде "Авангарда Красной Молодёжи", части сталинистов, прежде всего у идейных сталинистов. В рамках классической буржуазно-демократической схемы сталинистские партии и группировки тоже могут выступать в качестве демократических сил. Как это было в Западной Европе в период борьбы с фашизмом. До еврокоммунизма было ещё далеко. Компартии все ещё были сталинистскими, по крайней мере – номинально, и в Италии, и во Франции, в Великобритании. При этом во всех этих странах компартии не просто борются за демократию, они являются важнейшим фактором демократизации. Они входят в правительственные коалиции, и, скажем, итальянская Конституция, которая в конце 40-х годов считалась самой демократической в Европе, была написана коммунистами, которые ещё тогда не отвергали сталинизм. Сталинистская концепция борьбы за власть в рамках буржуазной демократии предполагает, что до тех пор, пока существует буржуазное общество, следует бороться за максимально возможные масштабы демократии. Это часть собственно сталинистской доктрины. Как они будут себя вести, если придут к власти, тем более не в составе коалиции, а самостоятельно, это – другой вопрос. Сейчас мы же говорим о раскладе в рамках буржуазной демократии. Поэтому среди левых сложился демократический консенсус, который позволяет левым выступить достаточно слажено, единым фронтом именно в качестве широкой демократической силы. При одном лишь условии, что эта демократическая программа будет не либеральной, а в той или иной мере социальной. Хотя, может быть, и есть какие-нибудь отдельные группы левых, которые готовы подписаться даже под чисто либеральной программой, исходя из того, что дальше удастся что-либо сделать для "широких масс трудящихся".

Второй элемент возникающего левого консенсуса состоит в понимании того, что нужна социальная программа демократического движения. Кто бы ни пришел в итоге к власти, для того, чтобы демократическая программа заработала, необходимы, как минимум, социальные уступки большинству населения. Хотя бы по линии тех же самых вопросов образования, здравоохранения, социального страхования, которые сейчас "задвигаются" властью. Если власть большую кампанию по фактическому демонтажу образования, по проведению коммунальной реформы, то понятно, что именно в этой области будет проходить линия размежевания. Именно здесь возникнет напряжение, которое может создать проблемы для существующего политического порядка. Соответственно, любое демократическое движение, которое хочет чего-то добиться, должно на своих знамёнах не только разместить призывы сохранить Конституцию и обеспечить честные выборы, но и написать, что мы хотим положить конец этим реформам в области "социалки". Потому что именно они и вызывают раздражение большинства людей. Если бы сейчас власть в социальной сфере вела себя по-другому, она бы сидела намного прочнее. Но тут уже Рубикон был перейдён в тот момент, когда был удалён Касьянов и заменён Фрадковым. Хотя Фрадков, по-видимому, сам не испытывает большого восторга по поводу тех реформ, которые ему поручены, некая точка невозвращения пройдена. Запушен механизм, который сама власть без серьёзных потерь для себя остановить уже не может.

Возникла ситуация цугцванга. Продолжение процесса только подрывает позиции начальства (при этом нет никакой гарантии, что этот процесс будет успешно завершён). Но любая попытка отыграть его назад будет воспринята как проявление слабости власти, что, естественно, приведёт к новым кризисным явлениям. Поэтому возникает некое странное ощущение: будто один игрок в цугцванге, а второго нет. Такая странная у нас шахматная партия. Основной вопрос в том, будет ли сформирован второй игрок. Понятно, что, если сейчас возникнут условия для появления политически организованных левых (интеллектуально организованные левые уже есть), то всё равно в силу своей политической слабости, отсутствия политического опыта и времени "на разгонку" эта сила не придёт к власти. Она не сможет сама претендовать не только на всю полноту власти, но даже на сколько-нибудь значительную долю этой власти. Она может стать только фактором развития широкого демократического движения, поскольку если такое движение возникнет и возникнет, опираясь на левых, в нём будет несколько тенденций, определяющих политические, социально-экономические, культурные решения. Это не значит, что левые сами смогут эти решения проводить, но они смогут влиять на ту часть элиты, которая придёт в итоге к власти, подталкивая её в сторону большей социальной ответственности. Это на сегодняшний день максимум, на что левые могут реально претендовать, учитывая быстроту развития кризиса. Хотя, на мой взгляд, и это было бы весьма недурно. В худшем варианте левые могут стать фактором дестабилизации, которая, в конечном счёте, опять-таки будет зависеть не от левых, а от того, как будет развиваться кризис элит, от того насколько конструктивной и дееспособной будет та часть элиты, которая попытается конкурировать с властью. В этом смысле важно, как будет вырабатываться конкурирующий проект. Одни и те же действия со стороны левых могут привести либо к чистой дестабилизации, либо к сдвигу в обществе в ту или иную сторону. Поскольку левые в нынешней расстановке сил не обладают контрольным пакетом, они могут только влиять на идущие преобразования. Но сами левые – мощный фактор влияния.

Смогут ли левые оказать влияние не только на социальные, но и на культурные сдвиги в обществе?

Левые уже являются мощным фактором идущего культурного сдвига. Посмотрите, какие выходят книги, какие книги продаются. Я понимаю, что "Фаланстер" – это исключительное явление. Но, тем не менее, показательно само существование в центре Москвы магазина, торгующего левой литературой, и являющегося экономически успешным потому, что эти книги упорно покупают. Я могу судить по своему опыту. Раньше мне было трудно даже организовать себе какие-либо выступления в достаточно массовой аудитории. Сейчас мне нужно отбиваться от спроса. Я его просто не могу физически удовлетворить, потому что иначе мне нужно быть всюду и одновременно. Я не могу себя клонировать и размножить в десяти экземплярах. Это другой интересный вопрос: спрос на левых интеллектуалов и политиков превышает предложение в разы. Это вещь поправимая, поскольку, если появится возможность для включения в политический процесс молодёжи, то мы достаточно быстро получим в публичном пространстве этот новый призыв. Очевидно, что сейчас нормой стали те вещи, которые раньше были прямо-таки неприличны в среде интеллигенции. Все стали такими розовыми, что прямо в глазах рябит. Сейчас нестрашно произнести не только слово "Маркс", но даже "Ленин", особенно в подаче Жижека. Культурная мода, это, конечно, не политика. Но это важное условие для успеха той или иной политики. Гайдара была готова поддерживать интеллигенция, наслушавшаяся "Голоса Америки", и поколение, возбуждавшееся от песен "Битлз", которых оно, из-за недостаточного знания английского, ещё и не понимало. Сейчас другие времена и другие песни.






Материалы по теме:

14.02.2005 Терарт?



Ссылки:












    Неформат
    Картотека GiF.Ru
    Russian Art Gazette

    Азбука GiF.Ru









 



Copyright © 2000-2015 GiF.Ru
Сопровождение  NOC Service








  Rambler's Top100 Яндекс цитирования