Перейти на главную страницу

геокультурная навигация
обновлено 20.07.2019

Расширенный поиск

 экспорт: новости // афиша
 

Арт-процесс


Арт-процесс :: Параллельные миры

"Россия 2" открывается
14 января 2005

18 января в Центральном доме художника открылась выставка Галереи Марата Гельмана "Россия 2", дав старт одноименному масштабному проекту, цель которого – создать культурную систему, параллельную официозной, собрав творческих людей на рабочей художественной площадке, находящейся в свободном доступе. Проект объединяет литературные, художественные, акционистские и другие инициативы в форматах интернет-портала, выставки, литературных сборников, встреч, перформансов. // полностью...









Материалы конференции "Альтернативы сегодня"

Журнал-каталог "России 2"

28.01.2005

3-5 декабря 2004 года в рамках выставки non/fiction состоялась конференция "Альтернативы сегодня". На ее первом заседании обсуждались способы политического самоопределения; на втором, участниками которого были писатели, вектор культурного и, в частности, литературного движения. Несмотря на диаметральную противоположность сфер внимания, оба "состава" парадоксальным образом оперировали сходными понятиями: "утопии, перенесенные в реальность" (политики) / "заповедник" (литераторы), "саботаж" / "игнорирование" и привнесенным Эдуардом Лимоновым критерием "интересности жизни" / "хрустом", гедоническим аспектом" по Павлу Пепперштейну. При невозможности полностью изложить материалы конференции, приводим выборочные фрагменты дискуссии, которые могут раскрыть эти точки сближения.

"Альтернатива сегодня: возможна ли она?"

Ведущий:

Александр Иванов – директор издательства Ad Marginem

Участники:

Екатерина Деготь – куратор художественных выставок, критик, куратор конференции "Альтернативы сегодня"

Андрей Левинсон – заведующий отделом социокультурных исследований Аналитического центра Юрия Левады

Эдуард Лимонов – писатель, политик, председатель Национал-большевистской партии

Михаил Ремизов – директор информационных программ Института национальной стратегии

Юрий Солозобов – Агентство Политических Новостей, Институт национальной стратегии

"Пространства свободы: куда податься?"

Ведущий:

Сергей Кузнецов – писатель

Участники:

Павел Пепперштейн – художник, писатель

Алексей Цветков – писатель

Олег Аронсон – философ

Александр Иванов:

Мы находимся на книжной ярмарке, и к ней я и хотел бы привязать нашу дискуссию. Сегодня ситуация в книгоиздательстве такова: крупные концерны стали занимать то поле, которое раньше принадлежало независимым издательствам. Изменилась и ситуация в России, и проблема альтернативы как издательская и общекультурная нам показалась опять актуальной. Наша цель – вернуться к первоначальному замыслу ярмарки, попытаться понять, зачем она нужна. Эту ярмарку иногда называют ярмаркой интеллектуальной литературы; но как только ты называешь себя интеллектуалом, тут же перестаешь им быть. Для меня проблема альтернативы формулируется так: как возможна сегодня мысль? Как возможна альтернатива самому себе? Возможно ли сейчас быть интеллектуалом? Я понимаю интеллектуала как человека, который стремится не совпадать с самим собой, в том числе и с самоназванием "интеллектуал", человека, который в состоянии поставить на кон очень многое – свое прошлое, репутацию, имидж, и склонен находиться в пространстве постоянного самовопрошания, самоизменения и самокритики.

Михаил Ремизов:

Если говорить о критике, а не самокритике, то кредо, позиция, которая в трудах философов, искусствоведов выражается довольно откровенно и зачастую отождествляется с миссией интеллигенции – это опровержение власти только за то, что она власть. Одно из свежих впечатлений – эссе Умберто Эко. Он понимает интеллектуала как человека, культивирующего двусмысленность, чьей социальной миссией является – пересказываю своими словами – саботаж. Саботаж социального действия – с тем, чтобы предотвратить социальные действия слишком сильные, слишком рискованные. Она настроена не на альтернативную стратегию власти, а на антивласть. Информационная стратегия следует в повестке власти вместо того, чтобы поднимать дискуссии на сюжеты, которые не входят в эту повестку.

Эдуард Лимонов:

Важным, но незаметным остается такой странный фактор, как интересность жизни. Людям живется в какие-то эпохи интереснее, чем обычно. Как говорил Константин Леонтьев, – "нет измерения для субъективного блаженства отдельных личностей. Многие веселятся бунтом". Надо размышлять в пределах одной человеческой жизни, поскольку она-таки одна. И ввести такое понятие, как "интересность одной человеческой жизни". Была ли она интересной или она была тупым образом проведена в изготовлении болванок на заводе. И этот фактор, наверное, важен не только для каких-то исключительных людей. Парадокс состоит в том, что в 90-е годы жизнь действительно была куда интересней. Были бешеные грезы, кто-то рвался в бандиты, кто-то тянулся в политику, – а при Ельцине уже началось сворачивание интересности жизни...

Юрий Солозобов:

Я хотел бы коснуться темы утопии. Тем более, что рядом со мной – "Другая Россия" (Эдуард Лимонов), напротив меня, в публике, – "Россия 2" (Марат Гельман). Типологически все пространство утопии делится всего на два вида: утопия бегства и утопия перестройки (реконструкции). Это проявления двух базовых реакций при невыносимом существовании: попытка спастись бегством или попытка спастись борьбой. В бегстве нет ничего постыдного, но когда попытки к бегству исчерпаны, возникает отчаянная попытка спастись борьбой.

Нынешние построения утопий, казалось бы, довольно безболезненны для власти. Поэтому у них есть некоторая свобода, – только "не лезьте в наш политический проект". Но опыт Эдуарда Лимонова показывает, что есть больные точки, и власть говорит "Ой! Ты попал в очень чувствительное место". Почему было болезненным выдвижение "Другой России"? Потому что она сочетала идеологическое размежевание с территориальным. Здесь утопия из "места, которого нет" (Utopia) спустилась на землю: Северный Казахстан, партизанская республика. Именно это и подлежит преследованию со стороны власти.

История знает множество грамотно построенных утопий. Но жизнеспособными оказывались самые неформальные из них: оффшоры, порты, пиратские страны, непризнанные государства. В этом свете утопия, реализация которой очень возможна, – это старинная идея создания Балтийской республики: Калининградская область, которая находится сейчас в положении "чемодана без ручек", может быть в перспективе трансформирована в новое государство Евросоюза с отделением от России. Тем более возможной, что с недавнего времени политические проекты могут быть реализованы при наличии 1. невостребованного политически активного фрагмента общества, 2. достаточных ресурсов и 3. дешевых технологий.

Екатерина Деготь:

Позволю себе критическую реакцию на все мною услышанное. Социолог Алексей Левинсон продемонстрировал, что население нуждается в оппозиции, но ее не видит. Основываюсь на своем опыте наблюдения за обществом (я часто беру такси), я заметила, что по сравнению с 70-ми – 80-ми годами, когда в недостатках страны все обвиняли власть, теперь обвиняют народ: "у нас такие люди, с ними все равно ничего не будет, чего от них ждать". Так раньше говорила только интеллигенция. Теперь уже народ не доверяет народу, не доверяет обществу – всему, что не есть власть. Оппозиция нужна, но конкретно никто эту роль на себя не берет, потому что она непрестижна. Неясно, что есть общество и зачем оно. Всякий, кто работал в газете в ельцинские годы, знает, что всегда была проблема с полосой "Общество" – вроде бы она должна быть, но что там печатать, никто не знал. То ли про футбол, то ли про коктейли.

Итак, недавно все были в оппозиции и ругали власть, а теперь все хотят быть властью и ругают общество, к которому себя не причисляют. Тут я хотела бы сказать о двух типах модернизации. Как уже говорил Михаил Ремизов, либеральная модернизация основывается на спонтанных силах общества, патерналистская же формируется "сверху". По-моему, 1960-70-е годы были как раз позитивным примером либеральной модели модернизации: общество строилось на неофициальной инициативе. Рука власти расслабилась и дала возможность реализации либеральной модели развития общества и искусства. Термин "саботаж" в области искусства звучит очень позитивно: весь авангард – ни что иное как саботаж капиталистического искусства. Искусством накоплен позитивный потенциал саботажа, который проявился и в поведении советского общества и культуры в 60-начале 80-х: именно этот саботаж власти и приводил к "модернизации снизу". Саботаж и есть искусство. Это и есть то, чего на нашем политическо-культурном небосклоне не хватает.

Куда же уходят все силы? Мне кажется, туда, куда предлагает увести их Александр Иванов: в область несовпадения с самим собой, которое якобы составляет долг интеллектуала, в область бесконечной самокритики... Это саботаж самого себя, своей критической позиции, которая должна просто сгореть в этих метаниях. Этот призыв к самокритике мне очень напомнил атмосферу сталинских процессов – говорю только об атмосфере, о риторике необходимости "каждому очиститься", "разоружиться перед партией"... Тогдашняя риторика, вопреки распространенному мнению, вовсе не настаивала на преданности, а именно на постоянном, исступленном сомнении, но только в самом себе. Это очень похоже на то, что провозглашается сейчас, поскольку периоды схожи структурно, – как периоды становления нового режима. В такой период в Москву приехал, как известно, Вальтер Беньямин, и именно тогда он написал мои любимые строки про то, как наивно думать, будто ты можешь занимать какую-то внешнюю, критическую, альтернативную (мы бы сказали) позицию. Наивно так думать, потому что такого места просто больше нет, где можно постоять в стороне. Так начинают думать, когда пространство вокруг тотально.

Вообще вся эта риторика сомнений в себе возникает, мне кажется, тогда, когда некая основная идентичность сознательно или подсознательно делегирована власти как не подлежащая сомнению, корневая. В сталинское время это была идентичность коммунистическая, но сейчас она, безусловно, национальная, поскольку политическая идентичность (более технологическая – та, что может быть результатом решения) умерла с падением берлинской стены. Я как раз придерживаюсь авангардистской традиции, которая резко отвергает все корневое, фундаментальное как рабство, и противопоставляет этому технологичность (в указанном смысле) как сферу свободы. Мне кажется, именно эта традиция лежала в основе модернизации в принципе, а мы сегодня не отрекались от этого тезиса.

Возвращаясь к критической позиции, я все же верю в наличие места для нее...

Александр Иванов:

Ты произнесла сейчас очень важное слово: вера. Действительно, ничего другого нам не остается. Мне кажется, то место, которое в суждениях Канта занимал разум – а без Канта мы не можем говорить о критической традиции вообще, – сегодня может быть занято только верой...

Олег Аронсон:

Я хотел бы говорить о понятии свободы, которое, с моей точки зрения, с каждым годом все более и более себя дискредитирует. Как ни печально звучит – свобода есть одна из форм определенной идеологии и насилия. Поскольку мы сейчас находимся на книжной ярмарке, я хотел бы поговорить о тех литературных формах, в которых мы чаще всего ищем свободу (самовыражения или авторства), и где сегодня эта свобода фактически себя исчерпывает. Отошлю к своему собственному опыту. Не так давно я стал невольно писателем. Я раньше никогда не занимался художественной литературой – кроме как, может быть, в детстве. И тут я случайно зашел на сайт stihi.ru. Я был потрясен. Виктор Ерофеев сказал, что в России 5 000 поэтов. Я с удивлением обнаружил, что на этом сайте 70 000 поэтов. И это один из многих сайтов. И если мы оцениваем критерий качества, то отобрать из этих 70 000 десять тысяч неплохих поэтов вполне возможно. Но я сейчас не хочу говорить о "неплохих поэтах", потому что это те, кто пишет "хорошие" стихи – они уже заложники литературных форм и поэтому мыслят несвободно. Я хотел бы сказать о плохих поэтах, на которых я лично делаю ставку – на будущее. Я создал свою страничку и вместо физзарядки каждое утро писал по стихотворению и размещал там. Тяжесть культурной традиции – несвободы – связанной с культурными (литературными) формами, говорила во мне в первых стихах. И количество моих читателей было невыразительное. Но потом я научился писать искренне – про любовь, используя клише, – и люди ко мне потянулись. И я получил свои ежедневные 200 постоянных читателей. 200 человек, которые читали мои стихи, становившиеся с формальной точки зрения все хуже и хуже, приближавшиеся к клишированной попсовой литературе. Но взамен я получил... как оно называется? Роскошь человеческого общения. И вот я думаю, что та свобода, придуманная для индивидуумов, проигрывает в сравнении с несвободой, в которой мы находимся, зажатые в клише, но, тем не менее, получая свое сообщество, – то, которое нас любит и в которое мы включены.

Для меня большая проблема – и это скорее проблема философская: что такое свобода для сообщества, а не для индивида. И может быть, свобода не самое важное слово. И даже не справедливость, которую иногда противопоставляют свободе. А, я бы сказал, несправедливость. Я чувствую большую несправедливость, что в этом общении я не могу использовать свой багаж в общении с людьми, но зато я получаю свое сообщество, общаясь с которым я оказываюсь вне рамок идеологии – литературной, политической, вне критериев качественной литературы. И я делаю ставку на плохую литературу. Я надеюсь, что критерий качества отпадет, и каждый получит возможность писать так, как им хочется.

Сергей Кузнецов:

Хочу начать с собственного опыта, – приближенного к тому, который описывает Олег, – связанного с плохой литературой. Лет десять назад я испытывал трудности с деньгами, и одно издательство уговорило меня написать несколько женских романов. А, надо сказать, женских романов на русском языке еще толком не существовало. И поэтому взял пару книжек в розовой обложке за образец, и как-то со второго романа дело пошло – главное, как выяснилось, было выйти на автоматическое письмо. Когда мы говорим о том, что можно написать 6 листов за выходные, то понимаем, что свобода от культурных стереотипов вполне достижима. О несправедливости: можно работать с шаблонами и, тем не менее, валить туда все богатство своего культурного багажа. Это совершенно не помешает читателю. Единственное, надо избегать очень длинных слов...

Олег Аронсон:

Одно замечание. Когда я говорю о несправедливости, я хочу наделить некоторыми положительными значениями то, что мы негативно понимаем под несправедливостью. Несправедливость двигает нас по направлению друг к другу, – тех, кто в противном случае был бы каждый в своем месте справедливости.

Сергей Кузнецов:

Я предлагаю перенести акценты в заголовке нашего заседания "Пространства свободы: куда податься?" со слова "свобода" на слово "пространство".

Алексей Цветков:

Пространство, внутри которого находится рынок, будет всегда работать против качества произведения, но на количество. Становится важно, сколько у тебя читателей, а не то, кто они. Скоро мы придем к тому, о чем говорил Олег Аронсон, и всем будет свободно.

Павел Пепперштейн:

Отвечая на вопрос, заданный темой заседания, скажу, что податься некуда. Вероятно, надо создавать структуры наподобие заповедников, поддерживаемых государственно, где следует культивировать свою нишу наподобие коал, защищающих свои эвкалипты. Стремление вписаться в любой контекст и осознание себя как трансформеров, которые могут во все превращаться, отработало себя.

Екатерина Деготь:

Хотелось бы услышать подробнее о защите экологической ниши...

Павел Пепперштейн:

Я бы, конечно, порекомендовал России структуру заповедника. Такой заповедник хотелось бы представить в виде пространства, куда трудно попасть. При этом не хотелось бы, конечно, представлять заповедник в качестве клаустрофобичной структуры, откуда сложно выбраться.

Россия должна повышать свой статус в качестве эксклюзивной, заповедной территории. Тем более, что такое бахвальство, которое есть в русской литературе и русском дискурсе (оно с некоторых пор стало считаться постыдным), достойно того, чтобы его культивировать. Как итальянец, получающий удовольствие от того, что сидит на берегу реки Тичино, или француз, отстаивающий право на вино с сыром в ресторанчике в старом стиле (в России это существовало в микроформах на уровне морошки или опят). Даже в самобичевании (если читать, например, Гоголя) есть гедонистический аспект: эти недостатки – это, в общем-то, вкусно, хрустит...

Теряя тот приятный хруст и доверчиво спрашивая: "а что там было сохранять?", мы теряем формы наслаждения. Наслаждение не универсально. У людей, связанных, например, общим языком есть свои формы коллективного языкового удовольствия. И очень странно, что этот языковой "кайф" мало кто защищает. Это не значит, что надо отказываться от "препаратов", предлагаемых из-за рубежа...

Сергей Кузнецов:

Паша, но Вы предлагаете гораздо более опасный наркотик, привнесенный Западом – индивидуальное наслаждение. Индивидуализм – не российская черта...

Павел Пепперштейн:

Я говорил не об индивидуальном, а об общем, основанном на языке.

Олег Аронсон:

Вернусь к пашиной метафоре заповедника. Заповедник едва ли будет эффективно сделать таким эксклюзивным местом, аристократическим, вход по пропускам. Скорее всего, будет два типа зоопарка. Один – для редких особей, которые будут кормиться хорошо, другой для тех, которых надо уничтожать.

Павел Пепперштейн:

Нет, мне кажется, я за народ...

Сергей Кузнецов:

Можно я встану на защиту Паши и приведу пример такого заповедника? Паша поправит меня, если это не то, что он имел в виду. Хотя мой пример – о том, как государство такому заповеднику только мешает.

Говоря о сохранении традиционных русских ценностей в отдельных пространствах, хочу вспомнить о русском инернете. В нем есть несколько специфических русских черт, которые являются объектом русской гордости, – они воспринимались как объект такой гордости, и защищались. Связаны они, как и говорит Паша, с литературоцентричностью. Русский интернет – это единственный интернет-сегмент, в котором существуют столь свободные отношения с копирайтом: Интернет-библиотеки – огромное собрание текстов, свободный доступ. Значительная часть текстов выложена с согласия самих авторов, иногда даже с согласия издателей. Но в течение последнего года вмешательство государства было направлено на то, чтобы этот крупный заметный сегмент (предмет гордости, напомним) уничтожить.

Второй пример – это пресловутая среда под названием live journal, – место, где можно вести собственный дневник. LJ возник в Америке в среде тинейджеров. Они писали что-то вроде "Сегодня пришел в школу..." и так далее, – тусовались между собой. В LJ есть такая опция, когда заводишь себе читателей, называющихся странным русским словом "фрэнды", где у нормального американского тинейджера 5-10-15 читателей (ровесники и друзья).

В какой-то момент в LJ появилась русская среда. Сейчас она третья, кажется, по своей численности – Канаду, если не ошибаюсь, уже обогнали. И это средство коммуникации было использовано совершенно иначе, приобрело иную структуру. Число читателей в 1,5 тысячи оказалось нормальным. 500 – это как-то даже немного. И, повторюсь, это относится к 70-80 тысяч человек, которые участвуют русскоязычном в жж. Их сложно назвать аристократами, потому что там много авторов глупых, плохо написанных текстов. Но в большинстве этих людей есть эта литературоцентричность – гораздо более сильная, чем в американской части жж. Она связана с теми традициями, о которых говорил Паша.

Не случайно говорилось, что из заповедника надо иметь возможность выбираться. Именно выбираясь наружу, ты осознаешь особенность места, из которого ты уехал, осознаешь специфическое отличие от остальных, которое не сводится к банальному националистическому дискурсу.

При глобализации оттенки "интернационализированных" вещей, понятий меняются. Например, мы знаем, что Чебурашка сейчас очень моден в Японии, но понимаем, что, перемещенный в Японию, Чебурашка становится несколько другим объектом. И точно так же мы должны делать, когда объект из чужой культуры попадает к нам. Я не хочу сказать, что их нужно отчуждать, но их важно переосмыслить. Перетолковать. Так, например, был переосмыслен Карлсон, – известный факт, что вне Советского Союза о нем мало кто помнит.

Алексей Цветков:

Мне кажется, Павел озвучил тот нео-консервативный проект заповедника, который и осуществляется нынешней властью. Проект, где есть место михалковским фильмам, имперскому гербу, ресторанам "Онегин" и "Обломов", – это и есть курс на создание некоего – дешевого, правда, для посещения – имитативного исторического заповедника. Другой вопрос, что главная традиция, которую в России никуда не денешь – это царь.

Павел Пепперштейн:

...И революция

Алексей Цветков:

Вы опередили меня на один ход, -...это царь, которого активно присутствует на всех уровнях, но которого невозможно ввести без антипода. Без тех, кто кидает в него бомбы. Поэтому это довольно рискованный путь – создание заповедника по историческим образцам.

Павел Пепперштейн:

Я хотел бы возразить, – мне кажется, что власть сейчас заповедника не создает. Даже видимости его нет. Взяты отдельно несколько знаков, которые можно пересчитать по пальцам.






Материалы по теме:

14.02.2005 Терарт?



Ссылки:












    Неформат
    Картотека GiF.Ru
    Russian Art Gazette

    Азбука GiF.Ru









 



Copyright © 2000-2015 GiF.Ru
Сопровождение  NOC Service






Здесь Вы сможете заказать изготовление стендов для магазинов на максимально выгодных условиях в стране, обращайтесь.


  Rambler's Top100 Яндекс цитирования