Ночь. Просторная комната. По радио "Ретро" передают вальс. Входят двое, кружась в танце.

Оксана: Ты сопротивляешься мне!
Давид: Я не сопротивляюсь, а веду тебя в танце! Если бы я ослабил руки, мы бы упали!
Оксана: Тогда теперь держи крепче! (Делает пируэт).

Оксана: И вообще, надоело это твое сопротивление. Разве ты не понимаешь, что это просто алиби буржуазного субъекта! Его "сопротивление" поддерживает режим! Власти нужно, чтобы ей кто-то сопротивлялся, это придает ей веры в себя!
Давид: Ты права, конечно. Но то же, в альтюссеровском духе, можно сказать и о революции. Буржуазный субъект только и слышит, что о необходимости быть активным, инициативным, менять свою жизнь, начинать ее заново. На этом ловят его и делают вечным романтическим юнцом.
Оксана: Но надо ведь идти дальше!

Давид: Конечно, сопротивление нуждается в противнике, до поры до времени. Но вот сравни ситуацию на Западе и у нас.
Оксана: Same shit.
Давид: Да, и у нас, и на Западе, люди разочарованы в политике, а политики в них не нуждаются. Но на Западе сейчас сильнее сопротивление авторитаризму, которое его хоть как-то умеряет. У нас же в последние годы правительство безнаказанно переходит все новые грани подавления, сохраняя субъекту (и то не каждому) только его частную собственность. Понимаешь, пока дойдет дело до революции, тебя просто раздавят. А сопротивление, хотя оно, конечно, поддерживает государство, производит в то же время политическую субъективность. Сопротивление есть незаменимый способ политического воспитания.

Оксана: Согласна. Но эта традиция сопротивления происходит из опыта уже случившейся революции.
Давид: Это какой же?
Оксана: Ну, последняя была в 68м.

Давид: Но ведь и у нас была только что революция, пусть чисто отрицательная и ни к чему не приведшая! И раньше, в 17м!
Оксана: Что ж, правда – поэтому и у нас есть скрытый потенциал сопротивления. Наш человек привык тихо саботировать власть, и эта энергия саботажа только выросла в анархические 90е. Но проблема в том, что наш человек сопротивляется так сильно, что ненавидит, вместе с репрессивной властью, любую солидарность и любую публичность.
Давид: Он сопротивляется сопротивлению, наш милый мещанин или интеллигент.

Оксана: Ну так может и уничтожить обоих к чертям собачьим, чем преодолевать их сопротивление?
Давид: Это, конечно, вариант. Но что ты будешь делать дальше?
Оксана: Вести за собой массы! Но сначала, боюсь, выдавливать из себя самой интеллигентку. И из тебя.

Давид: После революции, общество обычно застывает в позиционной войне, сталкиваясь с собственной изнанкой.
Оксана: И мы возвращаемся к тому, с чего начали – к сопротивлению.
Давид (приглашает партнершу сделать пируэт): Пошли на новый круг.

(Оксана отдаляется от партнера, отгибается назад, но не расчитывает и падает. Давид падает следом. Окружающие визжат от ужаса и смеха. Оба быстро встают).

Оксана: Если событие революции порождает структуры взаимного сопротивления, то не вырастает ли каким-нибудь способом и сама она из сопротивления?
Давид: Можно сказать, что революция наступает, когда вдруг убирают силу, которой ты сопротивлялся. Возьмем ту же недавнюю пертурбацию у нас в России. Общество тихо сопротивлялось власти, и они существовали в симбиозе. Но власть (в лице Горбачева) вдруг решила ослабить свой гнет и мобилизовать творческие силы общества.
Оксана: Но получилось мобилизовать его негативные силы – то стойкое сопротивление, которое, когда стало нечему сопротивляться, привело к революционному взрыву.

Оксана: Вообще, революция, конечно, отрицает статус кво. Но это не значит, что она отодвигает его в сторону и изобретает что-то с нуля, из ничего. Если вдуматься, революция соблазняет меня своей энергией уничтожения, растраты.
Давид: – Которая, заметь, действует довольно долгое время, а значит не уничтожает сразу и до конца...
Оксана: Но переходит в энергию созидания.

Давид: Возможно, сама по себе революция, в отличие от простого уничтожения или созидания, это именно разворот, вираж, который внезапно превращает сопротивление во взятие власти, уничтожение в созидание и обратно. Так, в те же горбачевские времена, не какие-то невиданные институты, а простаивавшие 70 лет замшелые Советы стали внезапно органом мобилизации и власти масс. Просто что-то произошло, и они поменяли свое значение с точностью до наоборот.
Оксана: Утопии, которые столь часто представляют нам, пусть аллегорически, цель революции, устроены, как правило, по принципу карнавального переворота. Последние станут первыми, кухарка будет управлять государством, право станет природным, а народ сувереном. Все эти перевертыши уже "реализованы" в современных "демократиях", но они остаются только застывшими образами свободы, которая требует постоянных переворотов.
Давид: Изгнанник в безбрежном океане ищет новых невиданных островов, но видит в них перевернутое отражение родины, от которой он бежит. И люди ходят там на головах.

Оксана: Итак, революционер – это не просто стойкий и тупой герой.
Давид: Но и не просто романтический разрушитель.
Оксана: Он все переворачивает вверх дном, пытаясь найти в собственной, настоящей, а не в чьей-то чужой будущей жизни свободу и правду.

Давид: Но мы совсем забыли про сопротивление. Ты когда нибудь видела, как поворачивает мотоцикл на большой скорости?
Оксана: С визгом.
Давид: То же и с революциями: они не проходят гладко.

Оксана: Ты имеешь в виду, что революция истерична?
Давид: Не только – я имею в виду, что она, кроме героического и трагического разворота, предполагает всякие некрасивые вещи: суету, разнос, паралич.
Оксана: То есть сопротивление материала. Ты опять поворачиваешь?

Давид: Да, хотя чувствуется уже усталость. Так вот – я договорю – революция, будь она постоянной круговертью первых и последних, быстро надоедала бы и не приводила бы ни к чему. В ней есть что-то еще. Это что-то – в самом длительном событии поворота, которое происходит со скрипом или с визгом торможения. Скрип и визг – сопротивление повороту, или сопротивление поворота – навсегда остаются в опыте как сухой, неуничтожимый остаток круговращения. Из этого опыта вырастает субъект, который может начинать что-то необратимо новое.
Оксана: Но кому и чему сопротивляется это сопротивление? Революции? Колесу фортуны? Циркуляции капитала? Мы сопротивляемся, или уже нам? Наверное, здесь мы имеем дело с сопротивлением беспредметным – мы нашли его в чистом виде.
Давид: Это чистое сопротивление и есть чистая революция. Революция как необратимость обращения. Визжащий след события, которое торит кривые пути политического творчества.

Оксана: Кстати, музыка уже давно смолкла. Послушай – тихо.
Давид: Давай покружимся немного еще.
Оксана: Давай.

Версия для печати