первая страница города
вернуться на первую страницу
Искусство России

карта сайта


Нажать

Мир без политики



список всех, кто есть на GIF.RU




люди
места
события
тексты
издания
сайты











Астрахань   Владивосток   Воронеж   Екатеринбург   Иваново   Ижевск   Калининград   Кемерово   Комсомольск-на-Амуре   Кострома   Краснодар   Красноярск   Курган   Липецк   Москва   Муром   Нижний Новгород   Нижний Тагил   Новосибирск   Пермь   Самара   Санкт-Петербург   Сургут   Тверь   Тольятти   Томск   Тюмень   Ульяновск   Уфа   Хабаровск   Чебоксары   Челябинск   Ярославль   Рунет   Заграница  



 




тексты >> критика
Санкт-Петербург




  Вечное возвращение вытесненного  

Александр Скидан

Уникальная особенность Санкт-Петербурга состоит в том, что он сразу же - с момента своего основания - возник как реминисценция, вернее, псевдореминисценция, ложное воспоминание, которое в чем-то сродни фантомной боли. Своим обликом он напоминал то Амстердам, то Венецию, то Париж, то Афины, то Рим, но как-то фрагментарно, местами, постоянно ускользая от определения собственной сущности, не совпадая с самим собой. Со временем в его каменных чертах проступило даже нечто египетское, нечто настолько древнее, что подобная ранняя (особенно по меркам других европейских столиц) дряхлость не могла не производить пугающий, гротескный эффект. В целом же Санкт-Петербург являл собой некий полуфантастический собирательный образ европейской столицы вообще или, скажем так, "европейскости". Он словно бы прятался под чужими масками, масками других городов, театрально разыгрывая их топографию и архитектуру, судьбы и имена, примеряя на себя все исторические эпохи разом. Как если бы Россия в его лице вознамерилась в один миг с удесятеренной скоростью наверстать упущенное: пережить и античность, и Ренессанс, и барокко, и классицизм, и Просвещение, припоминаемые смутно, точно во сне.

Эта своеобразная эклектика и гетерогенность, несводимость к чему-то одному заложены уже в самом имени города. Имена городов, как и имена собственные, вообще говоря не подлежат переводу, тогда как "Санкт-Петербург" не только переводится, но и предполагает две версии перевода. Имя Петербурга поразительно космополитично, в нем соединяются три языка: латинский ("Санкт", святой), греческий ("Петр", камень) и немецкий ("бург", твердыня, город). Святая троица языков, произносимая и транскрибируемая четвертым, русским. Случай в истории небывалый.

Такая встроенность иностранности не могла не травмировать патриархальное ухо. Иноязычие, вавилонское смешение языков, обосновавшиеся внутри материкового, материнского языка, - это всегда угроза корням, угроза детерриториализации. Петербург не случайно поэтому виделся из глубинной России как апокалипсический город, а Петр I ассоциировался с Антихристом. Апостол Петр как бы накладывался на царя Петра, и эта двусмысленная, кощунственная фигура намекала на роль российского императора как на закладывающего краеугольный камень в основание новой веры. Она бросала вызов не только папскому престолу, учреждая на берегах Невы новый, Четвертый Рим, но и православной концепции Москвы как Рима Третьего. Здесь, в этой дусмысленности, раздваивалась - четвертовалась? - судьба России.

Сегодня Санкт-Петербургу вновь пожалован титул столицы: "северной" и/или "культурной". В средствах массовой информации эти прилагательные употребляются как взаимозаменяемые, по существу как синонимы, а иногда и вообще опускаются. Подобное лингвистическое ухищрение, призванное возвышать петербуржцев в собственных глазах, вписывается в стратегию постсоветского политического дискурса по приданию идеологии видимости чего-то нейтрального, "естественного", "само собой разумеющегося". В данном случае мы имеем дело с эффектом того, что Ролан Барт в свое время описал как похищенный язык или, в терминологии Якобсона, код. Этот код надстраивается над традиционным, историософским "кодом" Санкт-Петербурга, каковой, в свою очередь, также нуждается в дешифровке. Собственно, такой дешифровкой и занималась русская литература начиная с "Медного Всадника" Пушкина и кончая романом Андрея Белого "Петербург", образовав в результате то, что позднее получило известность как "петербургский текст". Ирония, однако, заключается в том, что в литературе не бывает дешифровки в чистом виде. Литература скорее декодирует и перекодирует, нежели дешифрует. Поэтому даже после того, как на смену русской литературе пришла советская, ей достало символических ресурсов, чтобы уже в двадцатые годы создать такие шедевры иронического перекодирования и одновременно деконструкции петербургского текста, как "Египетская марка" или "Козлиная песнь".

Разумеется, возникновение эвфемизма со столь явным фетишистским (по отношению к прошлому) оттенком оказалось возможным благодаря возращению городу его изначального полного имени: Санкт-Петербург. Это возвращение, если воспользоваться терминологией Фрейда, явилось возвращением вытесненного. Однако вместо аналитической проработки имеет место ремифологизация и музеефикация в русле заимственной по большей части из арсенала дореволюционной эпохи аксиоматики. Когда те или иные деятели культуры говорят о возрождении Петербурга, его классического наследия и традиционных ценностей, они в лучшем случае имеют в виду их декоративную сторону, воплощенную в эстетике "Мира искусств", Дягелевской антрепризе, поэтике символистов и акмеистов. Так, как будто не было крушения этих ценностей (и прежде всего - историзирующего, гуманистического, "культурного" сознания) в 20-30-е годы. Желание пережить заново, реанимировать "серебряный век" означает, помимо фетишизации прошлого, еще и политическую слепоту, поскольку подразумевает неизбежное возвращение того, что за ним последовало - исторический катаклизм, чьи последствия, быть может, нигде не сказались столь катастрофически, как в Петербурге.

Вывеска "Ленинград" хранила для немногих "избранных" невостребованый официозом имперский пафос и туманную мифологию бывшей столицы. Возвращение изначального имени было подобно поднятию крышки гроба или, если прибегнуть к другой метафоре, размораживанию. Последовал стремительный процесс старения всех культурных тканей, разложения. Что отчасти напоминало послереволюционный распад, преобразивший Петроград в прекрасный некрополь, город мертвых (все переимнования стирали прежде всего вавилонский след, след иноязычия и инаковости в имени города). Этот вызванный историческим катаклизмом распад, наподобие цепной реакции, произвел колоссальный выброс энергии, как бы расщепивший травматическое ядро и породивший головокружительный трансэстетический феномен - радикальную поэтику 20 - 30-х годов, связанную с именами Кузмина, Вагинова, Добычина, Андрея Николева (автора удивительного романа "По ту сторону Тулы"), обэриутов и во многом предвосхитившую не только карнавальную и полифоническую концепции близкого к ним Бахтина, не только послевоенный театр абсурда, но и постмодернистские языковые стратегии. Постмодернистские не в расхожем смысле компромисса между элитарной и массовой культурой из расчета на успех, а в более глубоком, лиотаровском смысле создания вещей "не по правилам", то есть по правилам, которые еще только предстоит создать (отсюда и post-modo); иными словами, в смысле сопротивления как раз такой сделке, сопротивления современности, каковая скрепляет подписью литературные конвенции и обязывает следовать консенсусу вкуса.

Эту боковую, периферийную традицию "изобретения правил" (в том числе и правил чтения) продолжает неофициальная, неподцензурная питерская литература 60-80-х. В иные исторические эпохи, в силу производимого ими тектонического сдвига, именно периферийная линия, или ветвь, подобно дичку косно- или иноязычия прививаемая к телу материнского языка, становится единственно возможным побегом, чья тяга к невозможному перекраивает нанесенное на карту вчера. "Вчера" - это господствующая "геоцентрическая" модель литературного "сегодня", в центре которой привычно располагаются "властители дум" с их великими повествованиями, ориентированными на коллективный, разделяемый большинством культурный опыт. Такова разрешающая способность современного критического инструментария, чья оптика склоняется лишь к общедоступному, то есть вышедшему в тираж. У этого тиража существует стабильная "референтная группа", обеспечивающая якобы историческую преемственность и требующая продолжения в том же русле, как если бы не произошло ровным счетом никакой катастрофы, никакого разрыва, как если бы нас не жег стыд за выдачу искусства сначала "массам", а потом масс-медиа. Характерные черты питерской литературы сопротивления - это герметизм, экс-центричность, интерес к метафизике и историософской проблематике, ориентация на возвышенную, одическую интонацию, продолжение постфутуристической линии и линии обэриутов, а также почти полное (за исключением, может быть, Сергея Стратановского) отсутствие такого феномена, как соц-арт. Независимое движение оформляется позднее в "Клуб 81" и такую "институцию", как возникшая на базе журнала "Часы" первая негосударственная литературная премия им. Андрея Белого. Ее лауретами становились Виктор Кривулин, Борис Гройс, Аркадий Драгомощенко, Елена Шварц, Борис Кудряков, Михаил Еремин, Василий Кондратьев, Владимир Эрль, Леон Богданов - писатели, прочесть должным образом которых нам еще, возможно, только предстоит. Возможно, они слишком забежали вперед, как в свое время забежали вперед Вагинов и Введенский.

Санкт-Петербург как герменевтический (генетический) код

На 60-80-е приходится настоящий бум самиздата. Лучшие журналы той героической эпохи - "Часы", "Обводный канал", "Предлог" - до сих пор не стыдно брать в руки. В конце восьмидесятых на авансцену выходит "Митин журнал", где тон задают такие авторы, как Аркадий Драгомощенко, Дмитрий Волчек, Владимир Кучерявкин, Виктор Лапицкий, Василий Кондратьев, и вокруг которого в начале девяностых складывается своеобразное содружество писателей, философов и критиков, устраивающих совместные семинары и круглые столы в рамках вымышленной Драгомощенко "Коллегии песка и воды". Это прежде всего Александр Секацкий, Сергей Спирихин, Алла Митрофанова, Андрей Хлобыстин, Ольга Суслова, Валерий Савчук, Нина Савченко, Елена Долгих. У "Коллегии" нет четких границ и рамок; она может собираться в стенах Университета, в галерее Борей, на квартире у Ольги Абрамович, на Пушкинской, 10. Предметом обсуждения могут быть пытки, порнография, песок и вода и т. д. Это блуждающий, номадический проект, роль которого в интеллектуальном становлении многих центральных сегодня для петербургской сцены фигур трудно переоценить.

В дошедших до нас фрагментах "Комедии города Петербурга" Хармса наряду с историческими персонажами действуют герои русской литературы, там перемешиваются времена, коверкается язык и в какой-то момент рождается чудовищный хронотоп, химерический и возвышенный одновременно: Летербург. Город Леты, забвения, город летературы.

На политический террор летература отвечает идиотизмом, мычанием, афазией, расстройством уже не только всех чувств (Рембо), но синтаксиса и грамматики. Кругом возможно Бог. Где? Когда? Отвечает поэтическим террором; они сплетаются в смертоносном объятии.

Санкт: вечное возвращение вытесненного.










Gif.RU  |  Санкт-Петербург  |  критика


Copyright © 2000-2012 GiF.Ru
Напишите нам письмо на этот адрес



Любые самокопирующиеся бланки у нас есть в продаже.


  Rambler's Top100 Яндекс цитирования