Перейти на главную страницу

геокультурная навигация
обновлено 23.11.2014

Расширенный поиск

 экспорт: новости // афиша
 

Обзоры и репортажи


Обозреватель:

Валерий Айзенберг
Нужна ли форма в России?
Нужна ли форма в России?


Ну, кто не боится?! Fuck!

Ну, кто не боится?! Fuck!

13.12.2007

GiF.Ru


Мрак. Непередаваемые ощущения. Последние минуты беременности, длящиеся бесконечно. Спать, спать. Спать. Выйти на улицу, чтобы не мёрзнуть. Погода – враг человека. Холод сосёт энергию. Высасывает силы. Это Москва. Ещё художники, критики и кураторы. Тоже сосут. Через пару дней по приезде звоню Сальникову. Говорю с Ниной. Спрашиваю о выставке номинантов премии Кандинского. Слышу: "Отвратительная выставка! Мы бы не пошли, но знакомый иностранец... Пришлось ехать с ним", и, вскользь: "Там художники сами подавали заявки". Я обомлел. "Как это?" – "Мы тоже не знали, думали, что институции, как на нормальную "Инновацию".

После разговора почувствовал себя плохо и налил виски. Выпил. Налил ещё. А ведь мог же подать хороший проект "Треугольник"! Fuck! Включил компьютер. В папке "Входящие" вижу: "Приглашение принять участие в дискуссии художников, искусствоведов, критиков и коллекционеров, приуроченной к финисажу выставки Георгия Пузенкова "Who is Afraid" в Московском музее современного искусства". И пресс-релиз под названием: "Нужна ли форма в России?"

Сам Пузенков прислал!

Из Тель-Авива приехала Ира Гробман. "Я хочу пойти" – заявила она. Весь следующий день барахтался в постели. Мне трудно выйти в мрак, но если Ира...

Вечером, чтобы не проспать поставил будильник на пять. Вскочил, для храбрости выпил кофе с виски и помчался на Ермолаевский.

Наконец-то, пока меня не было в Москве, открыли старый выход на "Маяковке". Уже легче. Иду вниз к Малой Бронной, и в голове проносятся мысли: "Жизнь должна быть объёмной. Нельзя делать искусство плоским. Нужно ничего не бояться..."

В коридоре музея – Володя Фролов. Он говорит, что все опаздывают, что Вася Церетели стоит в пробке уже час. Он даёт пресс-релиз и советует почитать – очень интересно. И правда, для запала после перечисления участников идут слоганы Кати Дёготь, Гройса, Иосифа Бродского, Иосифа Сталина, Хэмингуэя, Казимира Малевича, Ерофеева и Кулика.

На втором этаже уже приготовлено место – стол, стулья. В углу фуршет – орешки, зелёные виноградинки с кусочками бледно-жёлтого сырка на зубочистках и красное винцо. Я сразу потянулся и только успел принюхаться к вину в пластмассовом бокале, как бдительная смотрительница меня остановила и строго сказала. "Нельзя, ещё рано!" Но это меня не обескуражило – в сумке была заначка, плоская бутылочка с бурбоном "Joshua Brook". Straight. Kentucky. Закусил розовым мармеладом – его я тоже прихватил.

Поплыл по залам. Обнаружил картины, кажется, 1989 года. На стенах лестницы укреплены вырезанные из пластика фрагменты чёрного из главной, двадцатиметровой картины. На её фоне и будет происходить дискуссия.

В отдельной комнате видео о том, как она создавалась. Голые танцовщицы, катающиеся по чёрной поверхности и постепенно стирающие трафарет. Ещё картина "Стёртый Малевич". Особенно поразила фотография: Жора-генерал перед строем обнажённых красавиц. Красавицы лежат, как это обычно бывает у Туника. Но тот ведь берёт количеством! А тут всего взвод. Fuck! Стало их жалко.

Короче, нечего описывать! Все видели выставку. Все всё знают.

Встречаю Иру Гробман. Она говорит, что надо ей прекращать бегать по Москве с утра до вечера, надо остановиться. Я говорю, что ей это нравится, что она кокетничает и просто набивает себе цену.

Пузенков водит Пацюкова по выставке, готовит Пацюкова. Они стоят у видео монитора.

"Картины с масками, там лежит запрограммированный результат. Вот я сейчас начну её писать, вот холст, на нём уже заложена белая маска. Точнее, то, что останется белым, остальное будет покрыто цветом и так далее. Потом я делаю живопись сверху, в данном случае экспрессивную, потому что это квинтэссенция живописи, свободной живописи. В другом случае другую. При этом я маркирую, ставлю такие бугорки, на места, которые надо отодрать, и потом начинается процесс стирания. Этот процесс стирания не все понимают. На втором этаже, где будет дискуссия, висит картина, где были заранее отмечены места стирания. Вот, вот, кстати, видны квадраты! Они просвечивают с высоты пятнадцати метров. Процесс самой живописи – это полдела. Там в живописи всё было спонтанно, не запрограммировано, а здесь, в эпоху нынешних технологий, всё запрограммировано!"

Возвращаюсь на второй этаж, иду в угол и вижу Мамонова, спокойно, с видом превосходства пьющего вино. "Как это! Мне запретили, а ты!" Вижу Пластинина тоже с бокалом вина. Возмущённый, набрасываюсь на смотрительницу. "Fuck!" Та виновато и смущённо осматривается по сторонам. Направляюсь к батарее бокалов со страхом, что мне опять запретят. Нет. Разрешили. Смотрительница смотрит укоризненно. Странно, странно, на улице холодрыга, тут бы ещё подогреть вино и предлагать, предлагать!

Не дождёшься! Терпение и только терпение.

Появляются Вова Сальников и Нина. Традиционный поцелуй.

Рассказываю Мамонову и Пластинину, что, оказывается, на "Кандинского" художники сами подавали заявки. Пластинин подхватывает: "Мне звонит Куприянов, – а ты знаешь, как он может – и возмущается, что он не знал..." Мамонов смотрит свысока и бурчит: "Не гоже художнику самому...". "А я бы подал и от Программы и от себя!" – настаиваю я. "Fuck, fuck, не гоже, не гоже" – бурчит Мамонов.

- Теперь мне ясно, почему Деймиан Хёрст жаловался, мол, какое потрясение для него была премия Тёрнера, когда ему не дали (в следующий раз таки дали) и какой он ощутил позор. Для художников – это психическое испытание. То есть, он сам подавал и получил душевную травму! Fuck! – как откровение поражает меня догадка.

Я печатаю этот текст, и время от времени бегаю на кухню налить стопку водки. Всё-таки в Москве надо пить не виски. От виски не выделяется адреналин.

Пластичный Пластинин рассказывает, как Лопухова звонила "туда" и выясняла насчёт пригласительных, и ей ответили, что послали на ГЦСИ.

- И почему ГЦСИ? В зале на Винзаводе помещается триста человек, одних художников пятьдесят, ещё – критики, организаторы, спонсоры... А гламурный контингент?! О-о! Этих будет больше всего. С "Рублёвки". Ещё – работники "сцены"... И блатные. Да-а, fuck..." – говорит умеренный Пластилин.

- Не гоже художнику подавать себя, – опять бурчит уверенный Мамонов.

- А вот, Литвин, ничтоже сумняшеся, подал себя сам. Даже на две номинации, – говорю я. – И никому из друзей не сказал.

- Как твоя выставка в "ЭРЕ"? – снисходит Мамонов.

- Никак. Они сделали ни к чему не обязывающую выставку (их слова) какой-то художницы. Обо мне молчат. У них так всё время. Была заявлена выставка Аввакумова и Кирцовой, но так и не состоялась. А я почти два месяца летом готовился. Не поехал на "Документу", не держал на контроле "Кандинского"..., всё пропустил. Fuck!

Ира Гробман тут как тут. Пьём вино в углу.

В коротком красном платье во всеоружии появляется прекрасная Диана. Она проходит так близко, что слышен шорох платья о тело. Красноватые отблески на стенах. Вино ударило в голову, зрачки покраснели, как от молнии-вспышки. Зашумело. Но я сдержался, а ведь вполне мог броситься на шею Дианке! Говорю Ире: "Московская Звезда в процессе рождения" – "Как её зовут?" – "Мачулина". Ира Гробман выпускает в Тель-Авиве журнал "Зеркало" и должна всё знать.

Зашумели стулья.

Я схватил ещё стакан вина.

Я печатаю этот текст. Прерываюсь. Иду на кухню и наливаю стопку водки. Fuck!

Быстро решили, как говорить – с микрофоном или без, и на каком расстоянии должен быть стол с панелистами от аудитории. Приблизили стол так, что я смог поставить бокал вина. Крупная, кого-то напоминающая женщина, понимающе улыбалась. Они сидели прямо напротив меня рядком за столом – она и старый интеллектуал. А-а! Дэвид Галлуэй, арт-критик, корреспондент "Art News", "Art in America", "Art Forum", "International Herald Tribune", ... Fuck!

Из заявленных в пресс-релизе пришли только выше поименованный Галлуэй, Кикодзе, ещё выше поименованный Пацюков. И Александра Шатских. Не пришли – Осмоловский. Гутов, Алимпиев, Панов и Хачатуров.

Пацюков – модератор. Виталий стал долго говорить в своём духе – долго и духовно, никакого лукавства. Слушали. Слушали. Он говорил о форме, как вместилище памяти, далёкого прошлого, о связи времён, образности, катарсисе – всего вместе.

Ира Гробман наклоняется и говорит мне на ухо: "Fuck! Он пересказывает своими словами стихотворение Мандельштама – "Образ твой мучительный и зыбкий, / Я не мог в тумане осязать. / "Господи" – сказал я по ошибке, / Сам того не думая сказать. / Божье имя, как большая птица, / Вылетело из моей груди. / Впереди густой туман клубится, / И пустая клетка позади".

Для подтверждения наличия скрытого смысла в форме Виталий привлёк Малевича. Мол, Панкин посчитал площадь белого и чёрного в "Чёрном квадрате" и вышло, что одинаково! Я подумал: у него выходит, что форма отвечает за смысл. Так же можно сделать вывод, что форма скрывает смысл. Fuck! Тогда, на хуй она нужна?!

Я обернулся к Саше Шатских и спросил: "Правда"? Она скептически: "Fuck. Ну, если Панкин сказал".

Пацюков продолжает.

"Настоящее искусство всегда связано с памятью. Сейчас надо обратиться назад с того времени, что будет в будущем, в котором нам предстоит находиться. Но пока мы оглядываемся назад, мы не видим пространства. Основной ген, я думаю, трудно обнаружить. Хотя есть достаточно страшные прогнозы, связанные с формами клонирования, с формами создания новой реальности, вторичной реальности. Что там, что будет, нам ещё предстоит обнаружить. Но пока мы оглядываемся, мы не видим пространства. Fuck".

- Мы не видим пространства. Когда мы говорим об означающем и означаемом... – продолжает и начинает незнакомая мне критик.

Сальников лениво перебивает. "Художник Сальников. Что такое пространство? Скажи. У меня в сумочке пространство, в кармане пространство, во рту..."

- Пространство?! Мы не видим физического пространства! Посмотри вокруг. Всё вокруг нас вторично... – настаивает Пацюков.

- Физическое пространство вокруг нас, это всё пространство. Но не существует одного физического пространства. Это уже изучено, об этом написано много книг. Не существует однозначно определённых пространств. Все перемешаны, – вступает Пузенков.

- Жуть, – шепчу я Ире Гробман на ухо. – Fuck! Я ни хуя не понимаю.

Ира порывается уйти, я ей приказываю сидеть. Она говорит мне на ухо об определении времени у вавилонян. Я тоже вспомнил. Да, у них было обратное временное пространство. Будущее они уже прожили, а их прошедшее ещё не наступило. Мы с Ирой пришли к консенсунсу, и нам стало стыдно.

Пузенков продолжает.

- Мне кажется, что в это самое будущее мы идём каждый день. В этом оно и заключается, это и есть проблема формы. Скажем так, что когда шахматист не смог выиграть у компьютера, сконструированного, наученного, обученного им самим... То есть, возник какой-то паритет в количестве комбинаций... Но мы идём дальше, надо продолжать играть.

- Я не понимаю, какое это имеет отношение к форме..., Fuck! – делает наивный вид Сальников.

- А ты игнорируй, и не надо, ты просто тихонько сиди и молчи, – поставил Пузенков Вову на место.

Сальников сидит развалившись, как всегда. Кажется, он теперь никогда не встанет со стула. Влип в него.

Я не выдержал и противно захихикал. Мы продолжаем с Ирой перешёптываться. "Fuck!" – "Мрак" – "Дуй в трубочку" – "Fuck!" – "Если бы не ты, я бы не пришёл. Мрак" Переводчица прислушивается, она сидит прямо перед нами. (После дискуссии к своему ужасу я узнал, что это Нана – жена Жоры.)

Мачулина сидит рядом с Сальниковым на другом конце, расположившейся полукругом аудитории. Она сидит неподвижным красным зигзагом. Изгиб её волнистых ироничных губ не менялся в течение вечера.

Я не выдерживаю и громко говорю: "Художник Айзенберг. Можно задать вопрос? ("Дай договорить" – пытается не потерять нить Жора) Один вопрос, – настаиваю я. – Нужна ли форма России? Fuck!"

- И вот, теперь, если чемпион мира, шахматист начнёт играть в волейбол, – продолжает Жора ничтоже сумняшеся, игнорируя и меня. – Он должен будет бросать фигуры. Моську, Слона и, даже, Королеву! Fuck! При этом они с напарником-противником будут двигаться, то есть всё время будут возникать новые формы усложнения. И вот, мне кажется, понимаешь (доверительно обращается лично к Пацюкову), нахождения этих новых форм категорически отличается от предыдущих, старых форм. Это и есть эта самая жизнь, которая этим и отличается, к которой мы (я) стремимся".

Сальников пытается что-то говорить, но Жора его опять игнорирует и продолжает.

"И вот поэтому раньше никто и с протёртыми очками этих новых целей не видел. У того же Марка Ротко и экспрессионистов были всегда пожелания и только, и были периоды страшного душевно эмоционального застоя. Сложно, страшно. Fuck! И никто не видел этого светлого будущего. Были времена, когда ясно, вот оно, светлое будущее. Только при социализме такое и было, больше никогда" – вдруг завершает Жора.

Я восхитился. Фролов обратил на меня внимание и говорит: "Художник Айзенберг хотел задать вопрос".

- Да, – спохватываюсь я и угрожающе спрашиваю: Нужна ли форма России, в конце концов?! Fuck!

- Я не понимаю, почему именно России, у меня ребёнок ходит в школу, и эти вечные вопросы о форме, я прихожу в ужас, – возбуждённо говорит неизвестная мне критик.

- Это школьная форма, а мы говорим о художественной форме, – поправляю я.

Похоже, дискуссия, как волейбольный мяч (прав был Жора), если запущен неумелым шахматистом, улетит не в ту степь, пойдёт не по той траектории. Наверно, это и есть простейший способ усложнения формы. Просто наваждение – мне никак не удаётся повернуть дискуссию в осмысленное русло, в начало. Да-а. Все забыли, что когда идешь вперёд, обязан оглядываться назад, чтобы сохранить запал.

Нана смеётся: "Fuck! Мы говорим не о школьной форме, а военной, военной форме".

Галлуэй вертит в руках очки, что-то чёркает на бумаге и ничего не понимает по-русски.

- Меня всё же интересует попутный вопрос, почему именно России? – не сдаётся незнакомка.

- Я могу ответить, правда, не на мой вопрос, а на ваш, потому что сейчас преддверие выборов в Государственную Думу, fuck. И ещё – так была заявлена тема дискуссии. Тема дискуссии такая, почитайте.

- Да, – поддерживает меня Вова Сальников.

- Правда, есть разночтение в том документе, что я получил по почте и в том, что здесь. Новая тема: "Нужны ли России художники и форма". Выходит путаница. Более того, в новой редакции появляется иная окраска, типа, мы говорим художник, а подразумеваем форму и наоборот. Ну ладно, я просто хочу вернуть наши головы, наше сознание к тому, зачем мы пришли. Да и к какой России, которая имеет отношение к искусству или к народу? Я вообще, не совсем понял, но, судя по слоганам в пресс-релизе, мы должны говорить о форме в искусстве.

- Правильно, – подтвердил Жора.

Пацюков представил Женю Кикодзе и дал ей слово.

- Эту выставку делали Олеся Туркина и я, как кураторы. Для нас это было очень важно найти прочтения нынешним художникам, всему тому, что сейчас происходит в молодёжном искусстве. Мы с Олесей вдвоём определили это, как "новый формализм". Ну не сегодня же возникли новые пластические эксперименты! Пластические эксперименты, которые отличают двадцатилетних художников. Потому что, понимаете ли, последние десять лет приходилось бороться с наследием концептуальной школы, которая привела к тому, что пластических поисков в русском искусстве не было. Ну, там абстрактное и ещё, немножко. Эту ситуацию, конечно, хотелось бы изменить. Потому что уже надоело. И разделение на форму и содержание – это наследие тоталитарной эпохи. Такое разделение было нужно для простой цели. Содержание возгонялось до уровня метафизики, а форма становилась чем-то низменным. Таким образом, становилось главным содержание, а уж художников мы найдём, они... Для этого и была проведена операция разделения. И формализм стал основным ругательством 30-х годов, это очень точная находка. За это..., кто у нас?, Леонидов – школа формального экспериментаторства и т.д. Они знали, где рубить противнику голову, fuck. И потом возникает уникальный момент, художник настолько присваивает себе содержание, что становится неотделим от него, и искусство становится келейным, закрытым. Что же происходит с поисками? Вот, художники: Злотников, Чернышёв или тот же Рогинский. Ещё недооценённые. Классические поиски, идущие от авангарда, требуют нормально развитого общества, общественного обсуждения, требуют большого пространства. Нусберг, Инфантэ делали эксперименты выхода на большие пространства. Понятно, что такая социальная форма у нас страдает. У нас нет пластического искусства. Сегодня общество созревает, но искусство попало в другую ловушку, ловушку массовой культуры. Всем кажется, что язык коммуникаций, журналов глянцевых, компьютерных макетов быстрее найдёт пластическую форму. Возникает страшненький феномен, как при социализме, а теперь, при капитализме. Плёночность, поверхностность высказывания снова оказывается востребована. Этих художников мы все знаем. Они изображают понятные нарративные картинки. Есть тонкий слой художников, которые пытаются делать что-то под этим слоем, так сказать... Подкожная живопись. Галюциногенная. И выставка Жоры Пузенкова очень важна. Он не побоялся показать свои ранние работы. Живопись, дико экспрессивная, может быть, наивная. Когда смотришь на работы, которые висят в основном пространстве выставки и те, то понимаешь, что художник не очень-то сильно изменился. Живопись стала большего формата...

Пацуков – модератор, он вещает: "Сегодня искусство – искусство стиля. Проблема искусства – это проблема стиля, поверхности, но не художника, не внутреннего продвижения нашего глаза, нашего чувства. Русское искусство. Оно действительно архаическое. Когда Валера спросил, нужна ли форма, это вопрос как бы парадоксальный, но действительно актуальный. Потому что русское искусство, оно всегда где-то скрыто, оно не проявляется, или с трудом проявляется. Не случайно Эрик Булатов, допустим, говорил: "проблема открытой картины", "картина, в которую нужно войти", "погрузиться в это внутреннее состояние". Искусство Левитана, это вещь достаточно сложная..."

- Левитан, Левитан, – раздумчиво проговорил, как пожурил, Сальников.

- Скрытая форма..., форма скрытая, какие-то сложные душевные состояния... – продолжает Пацюков.

- Там абсолютно открытая форма, – не соглашается Сальников.

- Картины Левитана..., их форма нуждается во внутреннем погружении...

- Левитан, fuck – супер-профессионал, но внешняя форма...

- Работы Левитана – это субъект, это живое пространство, которое вступает в диалог..., – гнёт своё Пацюков.

Его поддерживает Пузенков.

- Ничего не изменилось, это абсолютная правда. Проблема формы – это проблема языка. И это вело меня двадцать лет, тридцать лет, всегда. Это желание найти, создать язык. Почему для меня Левитан... Закрыт там, открыт... это такие вещи, как, например, чем отличается композиция романтизма от композиции барокко. У романтизма – стоит ёлка, свободное небо..., fuck. Открытая композиция. Это мелочи. И в этом смысле говорить про Левитана, например, открытый он или закрытый... Здесь другое дело. Но Левитан, человек, который среди вот этого всего реализма тогдашнего нашёл свой язык. В сложной форме реалистической живописи. Проблема вообще языка... Живя много, много лет в Европе, я обратил внимание...

- Ты, Жора, западный художник, – вставил Сальников.

- Нет! Я – интернациональный! Не мешай. Fuck! Живя много, много лет в Европе, я обратил внимание, что там все молодые художники, а потом средние, старые и так далее озабочены тем, чтобы найти язык. Если он не находит языка, на него никто не смотрит, потому что он попадает в... (по-немецки) салат, такой. И человек делает винегрет. Просто никто даже не старается оценивать. Если он каким-нибудь чужим языком пользуется – тоже. Пока он не найдёт язык. Потому что язык – это та форма, которая проявляет сказанное. То, что ты хочешь высказать. Монолит такой. И последнее. Когда у меня здесь был мастер-класс, то замечательные молодые ребята вступали в диалог, спорили, спрашивали. В конце концов, мы договорились до того, что я одну вещь сам артикулировал. Что я здесь выставил, почему такие картины? О чём это вообще? Они – о любви к цвету. В разных формах. Потому что дальше всё остальное имеет какую-то свою внутреннюю структуру, которая удерживает и создаёт с одной стороны вариативность, подвигает психологию восприятия зрителя на то, чтобы он... какие-то ассоциации, там много тайн. Этот свод моих работ... Я никого не призываю делать только абстрактные работы. По форме. Она не касается только абстрактного. Просто, абстрактная – это ярко выраженная форма. Слишком резкая, радикальная форма. Поэтому после всех моих Монн Лиз..., чего только я не делал, в самом деле. Замечательный директор этого музея, вообще самый классный директор из всех музеев города Москвы, я отвечаю, предложил: "Давай сделаем твою ретроспективу". А я говорю ему: "Да, хорошо". Потом пришёл, вспомнил музей, как он устроен. Думаю, нет, мне надо два Манежа, примерно, для ретроспективы, и то не хватит. Для того чтобы правильно организовать, друг с другом связать, построить, чтобы было понятно, что я сделал за двадцать пять лет, не знаю. Поэтому я решил сделать проект, касающийся языка, прежде всего, которым я занимаюсь и то основное, что присутствует во всех моих работах – это любовь к цвету. Цвету, свету и тому, как с этим разобраться. И поэтому если какие-то люди придут сюда и не увидят отклика на всю скорбь мировую... Ну, так и не надо. А если на кого-то подействует этот синий, в новой вариации... (показывает на картину в торце) И Ростропович не сам придумал впервые играть на баяне. Правда?

- Сам придумал, сам придумал, fuck, fuck, – одновременно высказались Вова и Ира.

- Своё сам, а виолончель за него придумали другие...

Наступила тишина. Потом Пузенков встрепенулся: "Ну, может быть, кто-нибудь из наших гостей..., скажет... Дэвид..."

Нана переводит Галлуэя.

"Он рад быть сегодня нашим гостем. К сожалению, он ничего не может сказать о потребностях русских художников, русского искусства. Он немножко аутсайдер в этой ситуации. Четыре понятия, которые он слышал здесь, были понятны даже ему. Это форма, формализм, структура и fuck. Так как они многократно упоминались. Очень важно дать себе отчёт в разнице между формой и формализмом. Формализм – это система веры. Любой изм – это система веры, будь-то марксизм, протестантизм и всякие другие измы. Речь идёт о вере. И одна система веры исключает все другие. В случае формы это не так. Для него не представимо, что можно разъединить форму и содержание. Только в каких-то случаях можно представить, когда что-то превалирует. Ну, например, случай, когда форма превалирует над содержанием – это случай орнамента, декорации. И другой полюс, когда содержание безусловно важнее формы, это в порнографии и пропаганде. Но более или менее интеракция, то есть, взаимодействие присутствует всегда. Он хочет добавить по поводу структуры. Структура и форма. Понятно, это очень близкие понятия. Во все времена были попытки создания какой-то формы искусства без формы. Лучше сказать без структуры. Впервые было в музыке. У Моцарта существует пьеса. Исполнитель подходит к клавесину и сначала бросает кости, выбирает, какая часть пьесы будет исполняться первой. Таким числовым методом выбирается порядок, и какая композиция будет у этой пьесы. Но это означает лишь то, что структура каждый раз преображается. В пятидесятые годы, когда "новый роман" было важнейшее понятие того времени, был похожий эксперимент, когда главы романа печатались на отдельный страницах и они тасовались, как карты, и каждый раз смешивались заново. Но всё равно здесь существует заданная структура. Единственное, что она может быть подвижной, может быть фиксированной. Вильям Джеймс, знаменитый психиатр конца 19-го, начала 20-го столетия. Эксперименты, которые он проводил, очень широко использовались сюрреалистами. Это были эксперименты по автоматическому письму, когда человек пишет, не думая, не размышляя, пишет автоматически. И результат этих экспериментов показал, что писать без структуры невозможно. Такие эксперименты проводились в музыке Джоном Кейджем и в кино Энди Уорхолом. Мы все помним эти фильмы, когда были потрачены неимоверные усилия, чтобы проверить может ли существовать произведение без структуры. Как правило, они не увенчивались успехом. И в этом неуспехе и был их успех. Практически все фильмы Энди Уорхола можно назвать замечательными примерами неудачи. Да и мне не представимо, как можно создать произведение искусства, отказываясь от структуры и... Без формализма можно".

Пацюков продолжает играть роль модератора.

- Ну вот, совершенно ясно, что форма, fuck – это проявление каких-то внутренних состояний, обнажения состояния, внутреннего энергетического, векторного пространства. Поэтому, когда Жора говорил о создании языка, что нужно прислушиваться к языку, который сейчас где-то творится. Взаимоотношений между изначальным и означаемым... всё равно где-то должно таиться это означаемое. В данном случае. Что любопытно, означаемое, как содержание, это некое сегодняшнее, некая реальность, да, которая существует в виде искусственной реальности, в виде цифровой записи. Новые типы сознания, это материализованная, некая виртуальная реальность, которая принимает даже некие физические, угрожающие формы. Клонирование. Что-то записать, а потом родить некое реальное творение. Допустим, формы Франкенштейна реально появляются. С этим приходится реально соотноситься. Возникают новые вопросы диалога с этой новой реальностью. Если опять вернуться, наша российская ситуация, у нас эта содержательная сторона, как раз, она скрыта, потаённа, это работа каких то слоёв подсознания. Или допустим рисование Пеперштейна. Инфантильное рисование. Вот последняя выставка в "Риджине", где создаются статические объекты, новые и старые символы России. Так вот, это сочетание архаического и инфантильного, вытаскивание глубоко детского. Так или иначе, архаическое в русской культуре и есть актуальность. Появление архаического наружу, с элементами шаманизма, с иконологией шаманизма. Одни и те же элементы, появляется, шаманские бубны...

Мамонов сидит во втором ряду и молчит. Он промолчал всю дискуссию. Видно было, что у него внутри шла большая внутренняя работа. Сидел и думал: "Говорить или не говорить, fuck?"

Пузенков вскакивает. Он сидит в середине стола, он председатель. Он бежит к Саше Шатской. Она сидит за моей спиной. Он предлагает ей пройти к столу. Она отказывается. Он её тащит. Она вскрикивает: "Да, что же это такое! Fuck! Боже мой!" Но деваться некуда. Сотня глаз наблюдают за схваткой.

Запомнилось, как Саша говорила о метафизике картин Пузенкова, сравнивала вертикальные пилообразные, ломаные линии в Картине с Лестницей Восхождения, с "Лествицей". Но, в конце концов, "её позвал Малевич" и начался панегирик. Что он был человек без образования, что он пять раз поступал в Училище Живописи, Ваяния и Зодчества, а его не принимали, художник, чьи ранние работы были беспомощны сумел, бла, бла, бла... Потом по команде Пузенкова все захлопали.

Мачулина улучила момент, поднялась и красной свечкой скрылась в проёме. В зале потускнело.

Всего хлопали три раза. Жене Кикодзе, Дэвиду Галлуэю и Саше Шатских.

- У нас здесь Ира Гробман, пусть она скажет, – говорит Пацюков.

- Я – иностранка, fuck! – парировала Ира.

- Пусть скажет Валера Айзенберг.

Мы сидим рядом. Деваться некуда, отказываться не пристало, но психологически я был готов. Пересказываю свой пламенный спич в сжатом виде.

"Саша говорила о Малевиче. При чём здесь Малевич? Я тоже два раза поступал в Суриковский институт, fuck! И один раз в Харьковский. Значит, я тоже великий художник? При чём здесь это. Заявлен разговор о форме. Виталий говорил о пространстве, как основном понятии формы. Я сам долго занимался этим. Меня восхищали "головы" Рафаэля (линия на листе и линия в листе) Можно решать пространство графически. Можно пятном и цветом. Сейчас такие вещи ушли в прошлое. Вот синий цвет (показываю на картину), да, втягивает, говоря словами Жоры. Да любой цвет, если его расположить внутри чёрной решётки, приобретёт глубину! Эффект витража. Вообще, понятие "втягивания" – это метафизика. А метафизика к искусству никакого отношения не имеет, она имманентна только религиозному сознанию, шаманизму, бубнам. Тем более, если мы говорим о художнике. Если он будет думать о ней, метафизике, то никогда не создаст логически структурированную завершённую форму. Саша говорила, что чувствует магию или метафизику в вертикальных чёрных полосах с зазубринами на этой главной картине. А я вижу образ пилы. Никакой метафизики. Я надеюсь, что Жора и не ставил такие задачи. Возьмём фигуративные композиции. Например, у Комара и Меламида в картинах существует не пространство, а его фальсификация, у Виноградова-Дубосарского, Мачулиной, Савко, Врубеля-Тимофеевой картины просто плоские. Композиция отсутствует вовсе. И если изучать феномен формы сегодня, то нужно иметь в виду, что произведение искусства, как самодостаточная вещь, сегодня не существует. И форма появляется только, если мы включаем автора в поле произведения. Он – её неотделимая часть. Часть общей композиции. Автор даёт объёмность картине, объекту. Его характер, поведение, принадлежность. Контекстуальность. Мы смотрим на картины Жоры Пузенкова глазами Жоры Пузенкова. А если приходим в "XL" и видим работу "Синего Супа", то смотрим глазами Лены Селиной. Мы – заложники времени и места. Представьте себе фантастическую ситуацию. Берём от каждого художника по одной картине и делаем выставку, но фамилии авторов перемешиваем. И ещё – у всех наступает амнезия, и никто не помнит, какие картины писал раньше тот или иной художник. И я уверен, что форма каждой картины при этом изменится. Или восприятие формы, как кому нравится. Просто, вещь и его восприятие – по сути, одно и то же, простите. То есть понятие формы – не константа. Форма – бесформенная нашлёпка. И России, которая сама по себе есть нечто аморфное (белое и пушистое), ей, простите, России, дополнительная нестабильность не нужна. Простите. Fuck."

Я допиваю вино. Кажется это бокал Иры Гробман.

Я прерываюсь печатать этот опус. Иду на кухню и наливаю стопку водки.

Сразу после моей пламенной речи Фролов стал закруглять.

Я громко шепчу Ире на ухо: "Нет, не дают высказаться! Так всегда. Fuck! У меня есть всё, кроме способности к "втягиванию". Я – не "Синий Цвет". Ира согласно кивает.

- Мы продолжим эту дискуссию, обязательно продолжим. Жаль, тут была Диана Мачулина. Жаль. Она не успела ничего сказать и ушла. Жаль. Ничего, в следующий раз, – улыбаясь, говорит Володя Фролов.

Осталось последнее слово, и Пузенков схватил микрофон. "Спасибо, что все пришли, дискуссия прошла отлично, и было бы хорошо, чтобы кто-то написал или хорошее или нет, всё равно, лишь бы написал". Почему-то он прошёлся по премии "Кандинского. "Здесь думают, что это настоящая премия, но на самом деле выставка номинантов показала, что уровень далеко не дотягивает до западного. Экспозиция ужасная, всё навалом". В конце он выкрикнул: "Так нельзя! Fuck!"

Молодая девушка из заднего ряда с дрожью в голосе высказала наболевшее: "Когда вешали работы, то я не могла найти шуруповёрт".

"Шуруповёрт!" Я чуть не упал со стула. Fuck! Самокат, самолёт, вертихвостка, белошвейка, живодёр, полиглот, коловорот... Слова с двумя корнями! Гениально!

Все переместились в угол вина и закуски. Откуда-то появившийся Вася Церетели показывал Галлуэю что-то в каталоге Пузенкова и говорил: "Terrific, terrific". Но мне понравился "шуруповёрт", я долго не мог успокоиться и неприлично громко рассказывал Ире Гробман, что никогда не слышал о таком приспособлении, и как это великолепно, а девушка, наверно, номинант. Говорил, что "шуруповёрт" – это восхитительно, terrific. Это мне напоминает питерский "поребрик" и коктейль "отвёртку".

Мы вышли на улицу и пошлёпали к станции метро Пушкинская. Я показал экран, где 26-го июня в рамках фестиваля "OUT-VIDEO" крутился ролик Программы ESCAPE.

"Terrific".

Мрачная Москва, одетая в новую форму, светилась рекламой, фарами автомобилей, и морозными улыбками москвичей.

Ира Гробман прочитала отрывок стихотворения.

Когда в тёмной ночи замирает
Лихорадочный форум Москвы,
И театров широкие зевы
Возвращают толпу площадям,

Протекают по улицам пышным
Оживленье ночных похорон,
Льются мрачно-весёлые толпы
Из каких-то божественных недр.

Это солнце ночное хоронит
Возбуждённая играми чернь,
Возвращаясь с полночного пира
Под глухие удары копыт...


Вот такой вышел винегрет. Или, как, однажды напившись, сказал Саша Петрелли: "Вот такой вышел Кизевальтер, fuck".





Ссылки:



Другие обзоры


Фоторепортаж с церемонии вручения премии Кандинского

Фоторепортаж с церемонии вручения премии Кандинского
10 декабря

9 декабря в ЦДХ были объявлены лауреаты премии Кандинского. GiF.Ru публикует фоторепортаж с церемонии вручения премии // Валерий Леденёв // далее...


"Новые скучные" со стороны и изнутри

"Новые скучные" со стороны и изнутри
9 ноября

Термин "новые скучные" был предложен арт-критиком Валентином Дьяконовым в одной из своих статей для обозначения художников, "избравших путь максимальной адаптации к мировым настроениям", для которых "похожесть на западные образцы возведена в принцип". Речь шла об участниках III Московской биеннале молодого искусства, и выходило так, что список "новых скучных" покрывал значительную часть молодых активно работающих авторов. О сути этого феномена, его генезисе и бэкграунде побеседовали Валентин Дьяконов и художник Арсений Жиляев // далее...


Архстояние 2010. Девять ключей лабиринта

Архстояние 2010. Девять ключей лабиринта
25 июля

Фоторепортаж с V фестиваля ландшафтных объектов "Архстояние. Девять ключей лабиринта". 24 июля 2010, деревня Никола-Ленивец. Куратор Олег Кулик // Валерий Леденёв // далее...


Апология интимного

Апология интимного
7 июля

В рамках II Московской международной биеннале молодого искусства "Стой! Кто идет?" открылись три исследовательских проекта на разных площадках Москвы // Валерий Леденёв // далее...


Молодые художники в ММСИ

Молодые художники в ММСИ
3 июля

В Московском музее современного искусства в Ермолаевском открылись три выставки в рамках II Московской международной биеннале молодого искусства "Стой! Кто идет?": русско-польский проект "__Переход__Transit__Транзит__", кураторский проект Нели Коржовой "Чудеса безделья" и двухчастная экспозиция "Свобода / Liberty" и "Воля / Freedom" // Валерий Леденёв // далее...


Свобода на квартирных баррикадах

Свобода на квартирных баррикадах
18 января

Молодой художник Денис Мустафин открыл у себя дома выставку "Свободы!". Простую московскую квартиру заполнили работы, либо по различным причинам запрещенные к показу, либо самими художниками оцененные как "опасные", могущие не пройти потенциальную цензуру. // Валерий Леденёв // далее...

Архив обзоров:










    Неформат
    Картотека GiF.Ru
    Russian Art Gazette

    Азбука GiF.Ru






Н.М.. Кризисное голливудское кино на Берлинале
GiF.Ru, 11 марта

Анна Толстова. Кадровая революция
Коммерсантъ, N188/П (4488), 11.10.2010 , 13 октября

Валентин Дьяконов . Кровавый дед
Коммерсант / Власть, N38 (892), 27.09.2010, 10 октября

Анна Толстова. Кровавый Герман
Коммерсант / Weekend, N38 (184), 01.10.2010 , 10 октября

Анна Толстова. Экстремист на пенсии
Коммерсантъ, N188 (4488), 09.10.2010 , 10 октября

Диана Мачулина. Открытое письмо в Министерство культуры РФ
27 сентября







Виктор Мизиано: "Левые должны выдвинуть лозунг национализации культуры..."
Виктор Мизиано: "Самая главная проблема протестной культуры, что она не имеет внятную и доступно сформулированную – причем не только для других, для оппонентов, но и для себя, концепцию культуры и ее места в обществе. На сегодняшний день она пассивно принимает как данность навязываемое властью отождествление искусства с культурной индустрией, с рынком." // Илья БУДРАЙТСКИС , Вперёд // 05.08.2007 // далее...










Copyright © 2000-2012 GiF.Ru
Напишите нам письмо на этот адрес
Также Вы можете отправить нам письмо при помощи формы








  Rambler's Top100 Яндекс цитирования