Стихи 2002 года

   

 

*

Голос твоего автоответчика
напоминает голос твоей мамы,
когда она готовит паэллу, отвернувшись к стене,
и рассказывает о том,
как в детстве ты собиралась стать балериной.
Так ли он ласков с другими мужчинами,
которые пытаются до тебя дозвониться
в сумерках парижской осени?
Так ли вкрадчив и насторожен
со всеми, чей номер не значится в его определителе?
Так ли нежен его внезапный чуть живой кашель
в середине "bonjouuur"?
Для всех ли он заканчивается легким плевком в невидимую пепельницу?

О, нет, это только для меня
голос твоего автоответчика
похож на голос твоей мамы,
когда она открывает дверь,
или берет трубку,
или случайно заметив мое пальто в черную форточку третьего этажа,
куда она курит, прячась от дедушки,
или развешивая белье на длинном балконе двора,
когда после ритуальной фразы и перед самым последним гудком
она с чудовищным акцентом,
наконец, признается мне,
что тебя нет.

Париж, 2002




*

Загадал, что эта строчка принесет мне удачу,
потому что если выскочить из вагона еще до остановки поезда
и бежать, шлифуя курткой бесчисленные повороты перехода
с 13-ой линии на 3-ю на станции Сен-Лазар,
то можно, достигнув цели, увидеть еще,
как твой поезд пересадки исчезает в глубине тоннеля,
то есть дает понять, что он все-таки существует
и что это просто твои человеческие скорости
не позволяют его догнать.

Я пробовал бежать быстрей,
рассчитывал дверь наиболее ближайшую к коридору перехода,
расталкивал других пассажиров,
чтобы занять лучшее место для старта.
Но поезд пересадки всегда оказывался хитрее.
Максимум, чего мне удалось добиться, -
это присутствовать при захлопывании
его спокойно открытых для кого-то дверей.
Именно это спокойствие уезжающих в нем существ
выводило из себя.

Однажды,
уже после месяца тренировочных пробежек,
я мчался настолько быстро,
что, когда споткнулся и упал
в трех метрах от ускользающего состава,
моя душа по инерции влетела в вагон,
села в кресло у окна
и уехала во тьму следующей станции,
оставив меня на перроне
на удивление всем отставшим...

Париж, 2002




*

В расцвете лет,
в среднем вагоне,
на третьем этаже шестиэтажки
жил господин среднего роста с серыми глазами,
носил ботинки 42-го размера,
сдавал кровь первой группы,
покупал трусы с буковкой "М" и "XL" (если китайские).
О чем бы ни говорили,
он был человек незаурядный, непростой и неревнивый.
О чем бы ни писали в газетах,
никогда не употребляли матерных выражений.
Что бы ни предрекали астронавты,
Земля все время крутилась в одну и ту же лучшую сторону.
Под землей находились реки, озера, газ, нефть и каменные угли.
Шахтеры бастовали и смотрели телевизор.
Поезда каждый раз возвращались в Париж на Лионский вокзал.
По ночам иногда показывали хорошие сны,
от которых утром случались мигрень и депрессия.
Друзья любили выпить,
а выпив, шли на площадь Клиши
издеваться над проституирующими трансвеститами.
От этого страдала репутация города
и общий психологический климат региона.
Но, что бы ни загоняло нас
в пучину невмешательства во внутренние дела европейского сообщества.
Многоточие.
Постскриптум, в котором несколько забытых слов,
в неожиданную минуту показавшихся важными.

Монтаржи, 2002




*

И тогда я сыграл свое дивное one-man-show
в знаменитом Доме Культуры почтовых работников
17-го квартала
и получил великую тысячу сто девятнадцать евро (брутт.)
Из которых могучие 80%
мощно раздвинули перспективы
моего старого доброго счета в BNP.
Но уже в начале месяца
три аккуратных сотни ушло в карман моему квартиродателю.
60 подозреваемых колов
сгинуло в пучине интернациональных телефонных переговоров.
А 40 (тоже очень милых)
жестоко съедено гостями,
неожиданно припершимися среди ночи в Праздник Музыки.
59 фирменных, с настоящей маркой Клок-Хаус,
теперь красиво защищают мою попу
от взоров незнакомок с улицы Сен-Дени.
И еще веселый клетчатый пятнадцатник
прикрывает от ветра
мое нежное певучее горлышко.

130 грубых, бесчеловеческих и плохо склеенных
(как выяснилось через неделю после их растраты)
черной массы досок
стоят в углу каморки
и шатаются от каждого прикосновения
85-и сантимов ручки,
пишущей эти строчки.

Солнечные марсельские 315
в сумме вместе с гостиничными чаевыми,
и 28 безбожных прощелканных счетчиком такси,
и еще 15 похмельных в Латинском квартале на следующий же вечер,
что заставляет всерьез задуматься
о подарке Танечке.

Три дня в удручающих 5-и монетах,
включая прачечную и зубную пасту,
не дотянувшую до месячного пособия.
32 глупых и безвкусных,
выпотрошенных официантами со дня рождения Светки Дюбуа.

И последние неслыханные 8 (!!!)
за крохотную чашечку кофе
лишь для того,
чтобы не осталось ничего на елисейских полях твоего соболиного манто,
чего я не коснулся бы своими обгрызанными пальцами,
чего бы не разгадал
оставленной мне в наследство душой.

Париж, 2002




*

Девушка из фильма
была так мила, когда болела,
когда страдала и плакала от горя по покинутому,
или просто печальна без повода,
или в легкой меланхолии,
или во внезапной грустной радости,
увлажнявшей ее тоскливый взгляд оптимистическими слезами
в минуты продолжительной скорби.

3 декабря маленький разносчик газет в метро
объявил, что русские выиграли в Берси Кубок Дэвиса, -
и наша красавица бесшумно пролилась с откидного сиденья,
да так и осталась лежать в проходе,
счастливая и мертвая.

Париж, 2002




*

Несколько часов назад
платье королевы Виктории
было найдено на опушке леса
возле бывшей станции Фонтенбло-Авон.
Спустя двадцать минут
ее напудренный парик
был замечен у Буа-дю-Руа.
В ту же самую минуту
левая туфелька
уже ехала в попутке в сторону Немур-Сен-Пьера,
а правая перчатка
в непотребном состоянии
валялась на полу в баре где-то на окраине Альфортвиля.

Дивные лошади ее царственного супруга
растоптали все придорожные цветы каждого пригорка,
но так и не нашли.
Страшные заклинания королевской ведьмы
вызвали тучи и грозы над всей территорией,
но так и не посодействовали.
Льстивые и ложные придворные слухи
так и не дошли до ушей его величества.
И никтошеньки в течение следующих девяноста шести лет
не догадался посмотреть под подушку,
где лежало невестино колечко
с изысканной надписью:
"Любимому навсегда."

Монтаржи - Париж, 2002