Александр Лобычев

ТЕПЛЫЕ ДЕВУШКИ В "СИНЕМ ЗАЛЕ"

Предисловие к подборке стихов авторов "СЛ" для альманаха "Рубеж" (2002)

Post skriptum к альманаху "Серая лошадь"

То, что поэзия существует в пространстве и времени, - истина достаточно банальная. Но уж какая есть, не поспоришь. Но есть и другой момент - она рождается в определенном месте - и это не двусмысленность, а просто, что называется, правда жизни. Каждое судно имеет свой порт приписки, поэзия же путешествует безгранично. Та поэзия, которая представлена в альманахе "Рубеж", появилась на свет в столице Приморья Владивостоке в 90-х годах минувшего столетья. И ярче всего проявилась именно на рубеже столетий. Надо сказать, что поэтическому объединению, сообществу, как угодно, с названием "Серая лошадь" (так называется дом, где находится писательская организация, где и собирались молодые поэты) по нынешним временам просто повезло: вехи своего творческого развития они отмечали выпуском очередного поэтического альманаха, который так и назывался "Серая лошадь". Было бы определенно утомительным и ненужным говорить об этапах становления, об организации объединения. Да и потом, какая там организация - люди собираются, пытаются что-то там планировать, а на самом деле общаются, читают друг другу стихи, соперничают, радуются, завидуют, выпивают и флиртуют. Остаются стихи и книги. Так было, так будет, пока не иссякла речь и не умерло поэтическое слово, ну и, понятное дело, соответственный образ жизни, который входит в составляющие понятия "творчество", хоть это порой и грустно, я имею в виду образ жизни. Впрочем, давайте вернемся к понятиям - поэзия и время. Третий поэтический альманах "Серая лошадь" вышел в двухтысячном году, и поэты, как уж заведено в наше время, устроили вечер, чтобы представить его публике. После чего и появилась эта статья, что следует ниже. Почему именно ее я выбрал для того, чтобы объяснить явление "Серой лошади", думаю, понятно: свидельства очевидца все-таки обладают преимуществом не аналитика, крепкого задним умом, а современника. Да и потом было бы невежливым что-то писать о подборке, которая перед вами. Речь о поколении поэтов. Ну, естественно, постскриптум последует, ведь вышел уже четвертый альманах, причем не во Владивостоке, а в Москве. И он объединил приморцев, которые живут и пишут на исторической Родине, и тех, что рассеялись по двум столицам России. Но Родину помнят, за что их и уважают приморские сотоварищи.

теплые девушки в "синем зале"

"Поэзия" - пресволочнейшая штуковина, существует - и ни в зуб ногой", - сказал в начале 20 века Маяковский. И в этом своем утверждении он был совершенно прав. По крайней мере, сейчас, на рубеже веков, поэзия все еще существует. Конечно, нельзя ответить определенно, знают ли жители Владивостока на память стихи Олега Чухонцева или, скажем, Александра Кушнера, но поэтическое объединение "Серая Лошадь" знают, а наиболее романтичная часть умеющей читать молодежи даже помнит любимые строки Лены Васильевой, Алексея Денисова, Дмитрия Рекачевского, Юлии Шадриной и других поэтов, так или иначе связанных с "Серой лошадью". И литературные вечера, посвященные выходу двух предыдущих одноименных альманахов, заставляли поверить, что поэтическому слову в Приморье не суждено погаснуть без отклика, подобно падающей в пустом небе звезде. Конечно, наличие тусовки на вечерах "Серой лошади" еще не гарантировало художественную состоятельность самих стихов, которые все-таки традиционно лучше читать один на один с книгой. Тогда и читатель более сосредоточен и открыт, и автор предстает без внешнего антуража: раздражающего голоса, развязных манер, или допустим, привлекательной фигурки, если речь идет о поэтессе. И надо сказать, стихи первых альманахов, если и грешили косноязычием начинающих, пристрастием к поэтическим "красотам" и штампам, все же оставляли впечатление подлинного поэтического чувства и запоминались "лица необщим выраженьем".

Вот почему выход третьего номера альманаха был ожидаемым и желанным среди читателей, что бывает не так уж часто. Опять же, цифры "3" и "2000" невольно гипнотизировали поклонников и самих поэтов. Чувствовала эту ответственность и редколлегия альманаха, и при его составлении поступила весьма дальновидно: помимо постоянных участников "Серой лошади", в альманах вошли стихи таких известных поэтов старшего поколения, как Валентина Андриуц и Юрий Кабанков. Их стихотворные подборки крепко подковали "Серую лошадь", и третий номер вышел на старт уверенно и с полным на то основанием. Кроме этого, меня, например, порадовало на страницах альманаха имя Константина Дмитриенко, который после долгой отлучки вновь появился на стогнах Владивостока, где на рубеже 80-90-ых был яркой фигурой городского молодежного андерграунда. Из той же поры пришли стихи Андрея Солоницкого и Николая Пинчука: они входили в группу молодых поэтов, которые называли себя "Методологическим семинаром". Более полно творчество "Семинара" было представлено во втором номере "Серой лошади", где хорошо видно, что их абсурдные игры с советской реальностью, их тяготение к фарсу и эпатажу вполне в духе поэтической традиции Даниила Хармса и других обериутов.

Имея все это в виду, поскольку уже прочитал с искренним интересом свеженький номер альманаха, я и отправился 25 января на литературный вечер "Серой лошади" в "Синий зал" краеведческого музея Арсеньева. Холод был волчий, как вы помните, и я откровенно переживал за поэтов - будут ли у них сегодня слушатели. Но сидя в полном зале, я понял, как мы подчас недоверчиво, даже пренебрежительно относимся к духовным запросам окружающих. А среди окружающих, между тем, было немало сопливых от мороза школьников, возбужденных студенток и трезвых художников. Последнее меня поразило особенно, и мне стало радостно за поэтов и стыдно за себя. В таком умильном состоянии я и прослушал небольшой моно - спектакль из стихов альманаха в исполнении Кати Кучук, актрисы Театра драмы Тихоокеанского флота. Катя, вообще, один из самых верных участников "Серой лошади", и ее пропаганда творчества товарищей достойна всяческой благодарности. Но, кивая в такт стихам, я в очередной раз подумал, как все-таки актерское техническое чтение при всем своем артисцизме порой лишает их живого естественного дыхания.

Впрочем, последующие выступления самих поэтов вернули стихам их авторский облик. И стало ясно, что молодая приморская поэзия к концу века приобрела полную свободу частного, личного выражения своего взгляда на мир. И затасканные в советское время модели "гражданской" лирики, которые стягивали горло слишком узким уставным воротничком, остались в прошлом. Хотя, конечно, вдох полной грудью тоже подчас грозит удушьем. Можно и не выдохнуть этот глоток жгучей, как спирт, свободы. Но ведь свобода поэтического слова и не обещает благополучного существования для поэта - ни в житейском, ни в литературном смысле. Потому что, как сказал Пастернак, "и здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба". Но давайте вернемся к перекличке по голосам.

Лена Васильева, как всегда, была классична и музыкальна, ее ностальгическое стихотворение "Шарманка" словно прокручивает время вспять, пытаясь вызвать к жизни картинки русской жизни начала века:

Как на пороге церкви крестится есаул,
А в слободе за речкой
теленок мычит в хлеву,
И словно бы где-то рядом скрипит "Scharmante Ca ..."
И если бы даже быть узелком с изнанки,
Пусть дальше кружится этот хороший сон,
Как будто в парке снова открыт сезон ...

Актерские, ироничные по своей сути стихи Рекачевского, полные смешного косноязычия и клоунских глупостей, отлично звучали рядом с культивируемым эстетизмом сочинений Александра Белых:

Выправляя дуги бровей,
ты хочешь нравиться не мне.
Я заглядываю в глаза:
твоя мысль скудна,
на зеленой сетчатке
мерцает легкая
изморозь ...

Автор, как переводчик классической японской поэзии, прекрасно понимает самоценность, глубину и живописность каждого слова в отдельности, между которыми молчание, полное смысла. Вот этим вниманием к чувству и мысли, которые как бы между слов, между строк, отличаются стихи Алексея Денисова. Доброжелательный московский критик назвал их непосредственными, более суровый вполне мог бы определить их как "рассеянные". Маловразумительное на первый взгляд бормотание поэта, собирающего в стихи как бы случайные приметы, детали, вещи повседневной жизни, оставляет в воздухе мерцание той самой неуловимой "поэзии" с "остановкой сердца в каждой точке", как написал сам автор. Но столь случайно порой явление этого поэтического "мерцания", что возникает реальная опасность, что следующее стихотворение так и окажется пустым набором фраз. Ну а появление на сцене стремительного Кости Дмитриенко со своими стихами, которые движет вперед неподдельный энергетический напор, всегда производит на слушателей впечатление стихотворного поезда, который наконец-то толчком двинулся с места. Видимо, благодаря этой внутренней энергии, стихи его катятся с одного листа на другой. Правда, вскоре все сидящие в зале уже перестают различать пейзаж за окном, а слушают только грохот колес. Но некий восторг остается. Все-таки чувствуется в Константине запал тех самых перевозбужденных перестроечных лет, когда молодые поэты и музыканты Владивостока своим шумным гомоном напоминали толпу припоздавших во времени хиппи. Сосредоточенность на внутреннем психологизме своих героев всегда была присуща стихам Юлии Шадриной. Ее лирические герои предполагали уже вне стихов некий рассказ о их судьбе. Видимо, Юлия и сама это ощутила, потому, например, Серафима из стихотворных строк успешно переместилась в рассказы, где обрела довольно выразительный облик молодой городской женщины, со своими душевными драмами, набором друзей и любовью. Как и происходит в нормальной прозе.

Было бы слишком долгим делом останавливаться на поэтической перекличке внутри участников "Серой лошади". А такие переклички и плодотворное взаимодействие между стилями каждого из них - есть. За время своего продолжительного творческого содружества поэты составили некую единую кровеносную систему, что безусловно делает "Серую лошадь" явлением именно в своей целостности. Стихи "Два часа на одной частоте" написанные и прочитанные на вечере Леной Васильевой и Алексеем Сидоровым совместно, прозвучали на удивление органично и трогательно в лучшем смысле этого слова. И если женская партия, как и всегда в жизни, состояла в основном из вопросов, то мужской голос был в своих ответах чист и благороден:

Я доверяю сердцу и рукам.
Я вижу все с закрытыми глазами -
На том краю, под теми небесами
Моя земля, мой дом, мой трон и храм.

В свою очередь, разрушением всякого благополучного поэтического "дома", тем более "храма", стало выступление Валентины Андриуц. Помимо своеобразных стихов, несущих личную печать неудержимого темперамента поэтессы, ее фигура в культурной жизни города всегда была напоминанием, что поэт, если не сказать "певец", это человек, изначально живущий по своим и божеским законам, и социум в любом своем выражении, - ему не указ. Жизнь и поэзия Валентины неразделимы, она естественна в своем свободном выражении чувств, что, как правило, несколько шокирует неподготовленную и благопристойную публику. Лично для меня Андриуц всегда была той необходимой "незаконной кометой в кругу расчисленных светил". В русской поэзии это святое место, и не всякому оно по силам.

Третий номер альманаха, благодаря поэтической зрелости помещенных в нем подборок, и так предстает книгой, что называется, для долгого чтения, но переводы зарубежной поэзии, впервые напечатанные в нем, вообще раздвигают рамки литературной жизни Приморья в конце века. Тексты знаменитого Леонарда Коэна в переводе Макса Немцова; "Стихи о Тиэко" Такамуро Котаро, изящно воспроизведенные на русском языке Дмитрием Ковалениным; типичная поэзия поколения "хиппи" Джима Густафсона, переведенная и прочитанная на вечере Иваном Ющенко; наконец, тонкие переводы великого Жака Превера, выполненные Димой Рекачевским, - все это говорит о появлении целого поколения писателей-переводчиков, которое утвердилось на наших Приморских берегах, столь далеких от центральной России и столь близких к Японии и Америке.

Вообще, этот январский вечер выдался ярким, многоголосым, полифоничным, как говорится, по своим ощущениям. В окна музейного "синего зала" бросался ветер-сволочь, стучали поезда в туннеле под площадью Борцов Революции, художники телепатически обменивались беспокойными мыслями о предстоящей выпивке, а девушки хихикали от неловкого, но приятного волнения. Я же слушал поэтов и листал альманах, с удовольствием поглаживая стильную обложку работы фотографа Сергея Кирьянова и разглядывая метафоричные и угловатые рисунки Паши Шугурова. Между этими рисунками я и вложил записку, которую мне прислал приятель, любитель японского жанра хайку:

Теплые девушки в "Синем зале".
Шаги января за окном.
Поэты читают стихи ...


P.S.:
Прошло два года, вышел в свет четвертый, московский, номер "Серой лошади". Слава Богу, все участники объединения есть, но иные действительно далече. Алексей Денисов переехал в столицу и стал там весьма модным в определенных кругах, пропуском в которые служит слово "постмодернизм". Провинциала из Владивостока туда впустили и приласкали. Впрочем, чтобы не заметить подлинной свежести стихов Денисова, нужно быть совершенно лишенным поэтического слуха. Он выпустил в Москве две книги: "Нежное согласное" и "Xenia". По сути, это развитие прежних тем и той же интонации. К счастью, поэзия Алексея осталась все такой же лишенной фальшивого пафоса, ложной многозначительности, в общем, поэт разговаривает с читателем, слушателем, все так же доверительно, как бы на кухне, чуть прибедняясь, хотя не без лукавства. Но есть один момент, который не скроется от проницательного читателя: сегодня эта искренность и детская непосредственность уже не столь органичны, постепенно они становятся всего лишь художественным приемом, а здесь уже речь идет о поэтическом конвейере. И все же сегодняшние стихи Денисова обладают каким-то обаянием дзенского искусства. А вот Дима Рекачевский вообще оказался в землях иных: сейчас он в Париже, где учится в школе знаменитого мима Марселя Марсо - первый русский за всю историю существования школы. Надо сказать, что он вообще пытается работать в разных направлениях: поэзия, проза, театр пантомимы, наконец, переводы с английского и французского. Это всегда и восхищает и настораживает: знаете ли, и швец, и жнец, и на дуде игрец - это немного отдает дилетантством. Но у Рекачевского пока получается, и что самое удивительное - он и в Париже продолжает писать стихи. Правда, в парижских стихах клоунада почти исчезла, а ирония приобрела горьковатый привкус. Из стихов ушла прежняя легкость, но появился пристальный взгляд, изучающий истинную анатомию жизни такой, какая она есть. Не случайно его подборка стихов в четвертом номере альманаха называется "Парижская проза". В прошлой статье я ничего не сказал о Вячеславе Крыжановском, поскольку речь шла о тех, кто в ту пору жил во Владивостоке, а он к тому времени уже перебрался в Петербург, где обретается и сегодня. Сделаю это сейчас. Это тем более необходимо, что он не только первый руководитель "Серой лошади", но и, естественно, непременный участник всех альманахов. Стихи Вячеслава, в общем-то, далеки от эмоционального моцартианства. Они расчислены и разумно организованы, хотя автор и пытается придать им черты творческой спонтанности. Крыжановский, действительно, владеет ремеслом, он делает стихи. Это не благо, и не беда. Автор - человек культуры, то есть всегда накладывающий кальку своего творчества на уже существующие художественные миры. Недаром в его стихах, особенно ранних, звучит поэтическое эхо Виктора Сосноры, чье творчество буквально пропитано мировой культурой.

Безусловно, "Серая лошадь", как некое творческое единство, довольно болезненно перенесла отъезд из Владивостока своих участников, пусть даже связи и поддерживаются - нет постоянного человеческого и литературного общения, ради чего, собственно, и появляются подобные объединения. Но, как я уже говорил, поэзия живет своей тайной жизнью и когда-нибудь выходит к нам. Так и в "Серую лошадь" однажды пришла Татьяна Зима, ранее никак не проявлявшаяся в литературном процессе города. И если другие поэты в силу понятных причин как-то соприкасаются в стиле, поэтических пристрастиях, то Зима принесла совершенно индивидуальное понимание поэтического слова. И не просто понимание, а его конкретное воплощение. Ее стихи лишены какой бы то ни было книжности, филологичности, в них нет приемов, в них - реальная драма конкретной человеческой судьбы и души. Татьяна - поэтесса, что называется, на грани нервного срыва, вот только вместо истерики появляются стихи, которые не только обладают художественной силой и выразительностью, но которым просто веришь. Нет, это не означает, что перед нами всего лишь подкупающая искренностью исповедь - в ее произведениях данное от природы поэтическое ощущение мира сливается с органичным чувством слова и образа. Зима, как поэт, предпочитает экстремальные, пограничные ситуации в своих стихах, вовсе не придумывая, не создавая их искусственно - они в мире, и в душе. Она - поэт жеста и поступка, а не рефлексии или медитации. Отсюда неровность ее голоса, с паузами, срывами, ей некогда и незачем приглаживать свои чувства и мысли. Ее порой совершенно неожиданные метафоры, образы не имеют отношению к поэтике - так есть. Впрочем, это тоже поэтика, только обеспеченная собственным, а не заемным, отношением к жизни и поэзии.


вернуться