Не буду лукавить: я сперва прочитал статью Данилы Давыдова, а
уж потом взялся за свой текст для альманаха "Серая лошадь". И хотя
альманах владивостокской литературы – странное место для полемики двух московских
авторов, не премину для начала оспорить самый зачин давыдовского анализа. Конечно
же, никто из фигурантов пространства актуальной литературы в обеих столицах
не ждет из провинции ничего принципиально нового – напряженный интерес такого
рода питают к российской глубинке разве что люди от литературы весьма далекие:
вожди "патриотического" писательского союза или распальцованные "новые
русские", учредившие молодежную литературную премию "Дебют" (я
вот всё думаю: а что если хоть один из них хоть одну страничку прочтет из тех
сочинений, которые прогрессистски настроенное жюри-2000 премировало? не дай
Господь, может ведь и кровь пролиться...).
Отношение столичных литературных сообществ к провинции разнится, как и вообще
отношение разных людей к неведомому. Что творится в литературной жизни подавляющего
большинства субъектов Федерации – никто не знает, и для одной части столичной
публики эта неведомая земля попросту не существует (а тем, что не существует,
и не интересуются), другая же готова ждать оттуда поэтов с песьими головами
и прозаиков, закрывающихся от солнца огромным ухом. Вспоминается, в частности,
как несколько лет назад мне довелось брать интервью у одного из ведущих московских
(и, стало быть, российских) поэтов – и тот вдруг разразился тирадой о тотальной
зараженности провинциальных литераторов вирусом постмодернизма: в каждом областном
центре, дескать, сидят свои постмодернисты. Понятно, что ни одного имени уважаемый
столичный литератор назвать не смог, да и в чем заключается злокозненный постмодернизм
региональных могильщиков литературы, также осталось тайной.
Серьезный, осознанный интерес вкупе с неподдельной радостью, доходящей до энтузиазма,
провинциальный автор вызывает не тогда, когда он непохож на столичных, а тогда,
когда похож. Столичная литература потому и столична, что содержит в себе весь
спектр национальной актуальной литературы (в противном случае никакая географическая
столичность не отменяла бы культурной провинциальности): в ней, если брать по-крупному,
есть всё. Отдельный провинциальный автор либо встраивается в этот всеобъемлющий
контекст, оказывается его гармоничной частью, а там и выгораживает в нем какую-то
свою специфическую нишу, – либо не встраивается, остается на обочине, на периферии.
Ситуация же литературного полицентризма (скажем, ситуация литературы США) качественно
иная: литературное пространство Новой Англии, или Тихоокеанского побережья,
или Юга, или Великих озер не может претендовать на приоритет, на бОльшую всеохватность
по сравнению с другими; назвать Нью-Йорк столицей американской литературы –
натяжка, назвать Москву столицей русской литературы – трюизм.
Данила Давыдов уже процитировал отзыв
Елены Фанайловой об Алексее Денисове. Этот отзыв очень характерен: в нем
акцентируется, в первую очередь, именно близость попадающего в столичный (=
общенациональный) контекст автора к другим авторам, уже обретающимся в этом
контексте, – а уж затем самобытность именно этого автора на фоне других близких
авторов. Иного, по большому счету, и не дано (за исключением ситуаций резкого
эстетического слома, о которых надо говорить отдельно): чтобы увидеть своеобразие
предмета, надо сперва определить ряд, к которому он принадлежит. Случай Денисова,
наверное, самый яркий в этом плане – и потому, что довольно резкая трансформация
поэтики совпала с географическим перемещением (хотя интерес к московским авторам,
в окружение которых Денисов попал после переезда в столицу, прослеживался у
него еще во владивостокских стихах), и потому, что именно эта постконцептуалистская
поэтика выходит сейчас на авансцену литературного процесса.
Описанный алгоритм, в целом, довольно устойчив – но на него оказывает влияние
характер обустройства регионального литературного пространства (местные писательские
союзы и другие подобные структуры институционализованной графомании в расчет
не берем). В целом просматриваются две тенденции. В одних случаях региональное
литературное пространство формируется как многополярное, в нем заметны разные
поэтики – пределом такой тенденции была бы фрактальная структура национального
литературного пространства: в каждом регионе так или иначе представлены все
существенные направления, художественные языки и т.п. В других случаях сердцевину
регионального литературного пространства образует местная литературная школа
с достаточно отчетливой эстетической физиономией – пределом такой тенденции
была бы мозаичная структура национального пространства, сотканного из не повторяющихся
лоскутков местных школ.
На чем строится региональная литературная школа? Прежде всего, на общем ориентире
в предшествующей литературной традиции, к которому авторы, образующие школу,
пытаются по-разному отнестись. Так, по замечанию Ильи Кукулина, объединяющим
фактором ивановской литературной школы служит опора на творчество обериутов,
в котором каждый из участников школы выбирает свое: Игорь Жуков и Дмитрий Шукуров
– метафизически нагруженную заумь Введенского; Виктор Ломосков, наиболее близкий
по стилю к московскому иронизму 80-х, – незатейливый юмор Олейникова; Ольга
ФЦ – лаконичный бытовой абсурд "Случаев" Хармса; показательно и то,
что в Иванове широко практикуются различные формы коллективного творчества –
прежде всего, речь идет о творческом объединении "Три паровоза", в
рамках которого работает до десятка молодых авторов, не подписывающих свои тексты
отдельно (вся проза "Трех паровозов" выдержана в духе игрового абсурдизма,
тексты фрагментарны, основаны на разговорной речи, разные авторские индивидуальности
прослеживаются в минимальной мере).
Свой пратекст есть и у воронежской поэтической школы: это, конечно, поздний
Мандельштам (и другие тяготеющие к герметизму авторы 20-х, от Кузмина до Вагинова).
При этом у Елены Фанайловой основной акцент делается на тщательно дозированные
перепады предметно-бытового и символически-архетипического начал; у Александра
Анашевича, напротив, мандельштамовская поэтика срывается с катушек и бьется
в судорогах мрачного карнавала, живописуя те самые куртуазные "бредни-шерри-бренди",
с оборота которых "из черных дыр зияет срамота". Младшие участники
школы учитывают опыт обоих: Константин Рубахин облегчает драматизм Анашевича,
его театральность изящна и улыбчива, лишена надрыва; Роман Карнизов сдержаннее
и безличнее трех других воронежских авторов, с некоторой наклонностью к натурализму
(что для медика по специальности в известной степени естественно); с Анашевичем
тексты Карнизова роднит некоторая сомнамбуличность, нередко приближающаяся к
мрачному кошмару (в этом смысле ассоциации с Филоновым, о чем пишет Фанайлова,
рецензируя стихи Анашевича для журнала "Новая русская книга", скорее
подошли бы как раз Карнизову).
Совсем другую картину видим, к примеру, в Самаре, где явственно прослеживаются
два полюса: с одной стороны – эмоционально дистиллированная, метафизически углубленная,
основанная на герметичной метафорике поэзия и малая проза Александра Уланова
и Галины Ермошиной, с другой – не чуждающиеся патетики и социальной заостренности,
в чем-то близкие по духу авторам Клуба "Поэзия" (прежде всего, по
типу словесной игры и некоторым синтаксическим особенностям – как, например,
цепочки коротких назывных предложений) стихи Сергея Лейбграда и Виталия Лехциера;
середину между двумя этими крайностями в местном литературном пейзаже занимает
Сергей Щелоков, чьи метафизические устремления (ориентированные скорее на германскую,
чем на англо-американскую, как у Ермошиной и Уланова, традицию: "по паспорту
я Пауль Целан" – прямо говорится в одном из текстов) сочетаются с резкими
эмоциональными перепадами и построением текста по риторическому канону. Еще
шире разброс в Калининграде, где многолетняя деятельность главного российского
пропагандиста визуальной поэзии Дмитрия Булатова привела-таки к появлению собственного
оригинального визуалиста Андрея Тозика – рядом с которым мирно сосуществуют
Сергей Михайлов, интерпретирующий рок-культурную традицию в минималистском ключе,
и стилизатор Алекс Гарридо, чьи "средневековые" стихи сильно сдобрены
пастернаковской образностью...
Впрочем, не следует думать, что ясно очерченная региональная школа исключает
разнообразие местного литературного пейзажа: напротив, на фоне такой школы еще
резче выделяются авторы-одиночки, как романтически-экзальтированный Дмитрий
Бушуев на фоне ивановцев-постобериутов или как доводящий до предельной концентрации
поэтику "Московского времени" (с апелляциями и к Гандлевскому, и к
Цветкову), мрачно-материальный, интенсивно звукописный Сергей Самойленко – на
фоне кемеровско-новокузнецкой школы с ее легко звучащим свободным стихом, постоянно
отсылающим к архетипам разных цивилизаций, с ее острым интересом к синтезу искусств
и т.п. Обе тенденции в обустройстве регионального литературного пространства
– как маленькой столицы или как осознавшей себя и нащупавшей собственный особый
голос провинции – это именно тенденции, которые могут проявляться в большей
или меньшей степени, усиливаться и ослабевать. Каждая из них не лучше и не хуже
другой. Что же до причин, дающих одной из них перевес, то дело это, вообще говоря,
темное (читай: требующее особого исследования). Стоит лишь предостеречь, в предварительном
плане, от жесткого привязывания региональной литературной школы к харизме кого-то
из местных литературных звезд: если в Воронеже и Иваново фигуры Фанайловой и
Жукова, пусть с рядом оговорок, могут быть названы центрами кристаллизации соответствующих
литературных школ, то в Кемерово, по-видимому, от выбора единоличного харизматического
лидера местной школы придется отказаться.
В свете вышеизложенного попробуем обратиться к владивостокской литературной
ситуации. В поле зрения столичного профессионального сообщества литературный
Владивосток попал осенью 1999 года, с фестивалем "Культурные герои XXI
века"; помимо Александра Белых, Алексея Денисова и Константина Дмитриенко,
представлявших город на очной, заключительной части фестиваля в декабре, публикациями
в привезенном ими альманахе "Серая лошадь" обратили на себя внимание
Алексей Сидоров, Юлия Шадрина и некоторые другие. Картина получалась более чем
пестрая: Белых с его изысканными, высококультурными верлибрами, ориентированными
отчасти на европейские (особенно Целан), отчасти на восточные (классическая
японская поэзия, которую Белых много переводит) образцы, – Дмитриенко, выросший,
по-видимому, из рок-поэзии (в изводе Александра Башлачева и, может быть, Дмитрия
Ревякина) и двинувшийся в сторону большей формальной свободы (вплоть до белого
дольника с переменной анакрузой), а на фестивале к тому же превративший свое
выступление в скандал с оскорбительными репликами в адрес публики, в чем также
легко усмотреть рок-культурные поведенческие стереотипы, – наконец, Денисов
со стихами из второй книги, "Нежное согласное" – подчеркнуто камерной,
свободной от громких аффектов лирикой, строящейся на тонкой игре настроений
и не лишенном элемента детскости взгляде (отсюда частота погодных мотивов, многочисленные
образы домашних животных и т.п.; литературные корни достаточно разноплановы
– от Катулла до раннего Мандельштама). Разумеется, задавшись нарочно такой целью,
можно обнаружить и что-то общее: поговорить, например, о влиянии поэтики хайку,
культивирующей непосредственность взгляда и впечатления, на Белых (напрямую,
поскольку он работает в этой форме) и Денисова (косвенно, на уровне мироощущения),
– но это уже классическое "притягивание за уши", игра профессионалов,
способных, в принципе, найти точки пересечения между чем угодно и чем угодно.
Таким образом, вопрос о "владивостокской школе" ни на фестивале 1999
года, ни позже не ставился. Желание составителей настоящего альманаха его поставить
(или даже сделать вид, что он, собственно, давно поставлен) любопытно само по
себе – вытекая, по-видимому, из представления (может статься, что и бессознательного)
о большей ценности, большей престижности "школьной", монокультурной
модели устройства регионального литературного пространства. В то же время если
школы не было и, допустим, нет, это еще не значит, что ее не будет. Причем "сыграть"
тут могут причины из области – отдадим и мы должное понятийному аппарату Бурдье,
на котором построил свой анализ Данила Давыдов, – движения символических капиталов.
За два года, отделяющие скромную 50-страничную "Серую лошадь" №3 от
нынешнего солидного томика, произошло значительное изменение в статусе определенного
автора: Алексей Денисов из литературной звезды местного масштаба превратился
в одну из ключевых фигур младшего литературного поколения в московском (= общероссийском,
см. выше) масштабе. Легко себе представить, насколько при этом повысилось местное
реноме его художественной манеры. И по материалам настоящего альманаха хорошо
заметно, как манера разных авторов смещается в сторону Денисова.
Вот, к примеру, Алексей Сидоров образца 1999 года:
Нынче на улице могут спросить сигарету,
Заговорить об Иисусе Христе, задать вопрос "Сколько время?"
Кожей чувствуешь, что наступило лето,
А что нужно летом в городе страннику, денег кроме...
А вот – образца 2001-го:
мертвые с косами
живые с вопросами
почему такое несладкое утро
почему время не звенит в колокольчик
отчего любить так трудно
зачем рассыпать соль смотреть хмуро
умные дети ни о чем не спрашивают
сидят дома читают книжки
Было: берущий начало у Бродского расшатанный дольник. Стало: верлибр, проявляющий
изрядную волю к упорядочению за счет синтаксического параллелизма, спорадической
рифмы в качестве ритмического курсива, и т.п. Было: нарративность и риторичность,
преобладающая модальность – констатация. Стало: расфокусированный и блуждающий
взгляд, удерживаемый сквозной эмоционально-интонационной доминантой, своего
рода поток сознания или, лучше сказать, детский лепет; преобладающая модальность
– вопрошание. Словом, целый ряд признаков денисовской поэтики (времен "Нежного
согласного") – налицо.
Собственно, ничего дурного в этом нет. Почему бы школе не возникать из подражания?
Ежели у авторов, сознательно или бессознательно усваивающих манеру Денисова,
хватит сил в дальнейшем интерпретировать ее в индивидуальном ключе – встав сперва
в определенный ряд, затем из него выделиться – честь им и хвала. Вопрос только
в том, поможет ли этому – или скорее повредит априорный миф о "владивостокской
школе"? Насколько вообще такой тип общности литераторов, как региональная
школа, подлежит самопровозглашению? Впрочем, проблематика разных типов объединений
литераторов (из которых, в частности, одни носят произвольный характер и легитимизируются
в культурном пространстве через декларацию участников, тогда как другие вычленяются
аналитически, и принадлежность к ним от воли и желания автора не зависит) –
слишком широкая тема, которая увела бы нас далеко в сторону от наличного издания.
Которое, несмотря на известную шаткость своих оснований, является безусловно
важным и полезным – и как источник нового, доселе мало кому известного текстового
материала, и как повод к разнообразным и вполне актуальным размышлениям.