СТИХИ В СТИЛЕ "ПЬЯНАЯ ЛОШАДЬ"

Владивосток, 2002
28 февраля - 5 декабря

часть II



МИЗАНТРОП
ДЕРЕВО
БУХТА ХУДОЖНИКОВ
БУХТА РАЗГУЛЯЛАСЬ
СЕНТЯБРЬ
КОЗОПАС (несостоявшаяся проза)
ЧИЭКО
НЕСВЯЗАННЫЕ СТРОФЫ
ИНВЕКТИВЫ
ДВОЙНИК
ИМЯ ВЕТРА
КОМНАТА
РЯД НАБЛЮДЕНИЙ, САМОРЕФЛЕКСИЙ
В МАРШРУТНОМ ТАКСИ
ВЕТРЕННО
КАНАДСКИЙ КЛЕН
"Что же, порознь сон?.."
"Как осторожен твой шаг..."
ЗВЕРЕК
ЭЛЕГИЯ
О ТОМ, КАК Я СНЯЛ ЛОШАДЬ
О СУДЬБЕ ГУСЕНИЦЫ
В МИРЕ ЖИВОТНЫХ
О ДУШЕ
НАИВНОСТЬ
EURONEWS
САШЕ ЛАЗАРЕВУ
САША - ЛОШАДИ
ПОГОВОРИМ
ЕЩЕ ОДНО УТРО
РЕПЛИКА СЛУШАТЕЛЯ
P.S.






МИЗАНТРОП

Никуда не пойду. Лёжа на юго-восточном диване
погрущу, и буду сочинять стихи натощак,
пусть завидует Гёте, олимпиец, атлет
и, конечно, эстет — без всякого скотства. Нет, лучше
загляну в книжку Денисова,
полистаю не спеша. «Как жалко всё лучшие годы идут…»
Был бы он рядом, сходили бы на венгерское кладбище
навестили бы предков,
павших в борьбе с революцией
помянули б анисовой,
ведь редко
приходится нам
говорить по-венгерски.
Ладно б ещё
был бы не пьян, а то… Нет, соображать стихи на троих
мне не по карману,
да и вдохновение выдохлось,
как рюмка вчерашней водки.
Надену рубашку любимую, от Армани,
спущусь в киоск за пивом.
Позвонить ли знакомой кокотке,
на чашку кофе,
ведь не видались с прошлого марта?
Искупаться б в Сидими
до тайфуна «Руссо»…
… А вот
и стук в дверь. «Здравствуй.
Ну вот и я, Сидоров!»
Эх, праздник грусти
насмарку…
Разве тут не заговоришь прозой
матерной?



ДЕРЕВО

А. Г. Битову
Моя душа, как дерево,
растущее особняком на окраине скошенного поля,
насквозь промокла,
пропиталась сыростью лета,
пробежавшего мимо
с прытью молодого атлета.
Каждый лист истекает осенней влагой,
но мне не печально,
хотя и не радостно, а так,
молчаливо. И ладно.
…Вот утеха —
гулять по городу бедолагой
и
спотыкаться о взгляды прохожих — но без успеха.
Вдруг тебе скажут: «Здравствуй!»,
а ты не знаешь, кто это мимо тебя прошёл
под зонтом,
остановишься посреди улицы,
посмотришь вслед,
начнёшь припоминать, мучить себя до вечера,
в электричке, в автобусе,
и всё напрасно.
И ночью тоже проснёшься от этих глаз красивых,
невыносимо красивых,
и подумаешь: «Какова избыточность речи
в этих глазах, если ты ещё…»,
и споткнёшься опять,
и будешь ждать
неизбежности новой встречи
на той самой улице,
на углу Алеутской...
И всё-таки
это прекрасно,
когда кто-то незнакомый, чуть ссутулившись,
говорит тебе: «Здравствуй!»
…Если ты — пусть дерево,
растущее
на окраине скошенного поля, —
способен ещё удивлять.

Чаще выходите гулять.



БУХТА ХУДОЖНИКОВ

Сентябрь. Наконец-то мы выбрались к морю.
Волны похожи на спины дельфинов,
оседлать бы их и мчаться…

Тренькает кузнечик в кустиках хаги:
«Выпить, выпить, выпить…»
Эта песенка радует нас.

Достали чарку. Овод летает, злыдень…
Стрекоза шелестит слюдяными крылами,
вертит головой, льнёт к дыне.

Мы тоже хотим,
по кусочку съедаем, в море глядим...
Солдаты снимают сапоги и хаки.

Славгородский прилёг с Северяниным,
интимно уткнулся в колени
раскрытой книги.

Волны выбрасывают крабов и мидий.
Я знаю толк в интриге
и кому достанется Бигиян…

На его вздыбленный наконечник
нацелился лупоглазый кузнечик.
Погляди на него, и ты узнаешь себя, когда в обиде.

Славгородский сверкнул очками
и прогнал наглеца. Женечка, разливай!
Сегодня я праздный, ленивый.



БУХТА РАЗГУЛЯЛАСЬ

Хороша,
ух, самогоночка!
Пошла хорошо, согрело горлышко,
запекло в желудке.

Душе стало уютно-уютно
(хоть северный ветер),
глаз заблестел, как новенькая копеечка.
Но — не расплатишься.
Повеселело, разговорилось…
Туда же встревает кузнечик
в репейнике.

Бигиян: «Смотрите, уточка плывёт…»
Я: «Из-под кого?»
Женечка: «Ну, улёт!»
Серёга: «Видать, из-под него!»
Кузнечик: «Пьём, пьём…»

…Не, спеть ещё успеется.
Мимо проходят какие-то ублюдки —
обыватели. Косятся на нас (ну и рожи!),
как мы, гольно-голышом,

разбросав манатки,
скачем, — и крутят пальцем у виска.
Я предлагаю выпить им,
ведь не скряга.

…Вот и море, синее-синее,
развезло-то как,
качается, громыхает — словно драга
золото моет. У скал
пенится. Куда его понесло, куда?
Держи крепче вожжи,
пацан, или наддай!

О, как здоо…
Ну, море, кресло-качалка,
помнишь меня, как я ещё малюткой
на твоих коленях хлюпких…

…а ты меня травой-мочалкой —
хлесть! Ну и злюка…
…Память-моя-незабудка, как сорочье гнездо,
хранит всякое барахло —
милый вздор,

но не то, что надо бы,
не те имена…
О море, держись подо мной, помчали с удалью,
не бабы ведь,
нам не нужны стремена —
аа-а!



СЕНТЯБРЬ

Луч солнца, распустив коготки,
царапает глаз —
он играется в жмурки.

Прохлада ползёт под покрывало.
Я сжимаюсь, подгибаю коленки. И палец посасываю
в утробе матери.

Спать бы, спать, не просыпаться,
не думать о деньгах…
От них меня Бог бережёт.

Прячусь от солнца, как слизень…
В сентябре ходить по долги, побираться…
Осени щедрой медяки…

Звоню: «Ну что, на пляж
или в редакцию? А, копать картошку,
комаров кормить…»

Мой издатель в Питере разорился.
Плачет, мол, детей нечем ... всё налоги…
Жалко его! Гонорар, дурак, прощаю …

Вот бы сейчас в Петергоф,
где фонтаны усыпаны монетами и где Лев
спросонья зевает. Скучно, Самсон…

Это ты мне пасть разрываешь.



КОЗОПАС
(несостоявшаяся проза)

«Нет, Бигиян не позвонит. Он коз пасёт
и на дудке играет. Кузнечиков ловит. Что ж ты,
кучерявый мальчик, от армии бежишь,
военком соскучился, поди?
Да и где ж он в открытом поле
телефон возьмёт, если только сотовый?
Откуда? Вестовой с повесткой, дядька усатый,
его везде достанет, ведь родине
надо воевать, героев ковать. Бигиян, ты должен
распахнуть свою грудь для пуль
или любовных стрел, как святой Себастьян,
крути-не-крути. Если бросишь коз,
то осенью их зарежут и продадут. И того
бодливого козла, которого ты промеж глаз,
и ту козу, что доится мало… Нет, не люблю тебя,
не люблю! Иди в армию, служи!
Все равно ведь будешь в самоволку бегать,
ко мне, а не к козам с мамой…»

Я лежал на лужайке у моря
и слушал вполуха повествование соседа.
Море молчало. Слышно было, как вдалеке,
за камнями, разговаривают двое.
Я смотрел на травинку и думал,
какая она тонкая и сухая; потом
смотрел на ракушку и думал,
какая она белая и гладкая; смотрел на море
и думал, какое оно тихое и синее;
затем мой взгляд упал на обнажённые груди
девушки, и я подумал, какие они спелые и…
Я задумался, какие они ещё… Девушка
заметила мой взгляд и, поджав губки,
фыркнула, вздёрнула нос, отвернулась…
Какие они спелые и не отведанные,
как дыни… Найдя слово, я потерял интерес
к девушке. Мой взгляд блуждал, пока
не уткнулся в пятку загорающего подростка.
Она была изрезана ракушками
и округлой… Кстати, девушка, не играйте
в игры, в которые я не играю с вами
сейчас, ну что ж вы неприличное вообразили-то,
меня волновали всего лишь определения,
а не предметы мнимого вожделения…

«…И он прибежал, бросил армию,
был в бегах пятеро суток, и однажды осенью,
ночью явился в том, в чем родина
послала его охранять объект
стратегической важности. Он был грязный,
как Эрот, валяющийся на обочине
дороги, и сразу стал раздеваться. Не молчал.
Говорил. Говорил. Говорил. Как радио.
Он просто хотел увидеть меня,
домой не зашёл, чтобы сказать «здравствуй»
маме, коз не проведал. От него пахло
солдатом, костром, вяленой рыбой
и грядущей бедой на мою голову. «Бедовый,
бедовый», — вздохнул я и принял в объятия
беглеца. Мама моя только что вышла из комы
после инсульта, и к моему удивленью
сразу узнала его, спросила: «Ты что,
уже отслужил? Как время идёт! К смерти
тащит силком…» И ушла в свою спальню,
прикрыв тихонечко дверь, улыбнувшись мне…
Ах, мама, всё понимала!»

Та девушка с красивой грудью,
с сосками, похожими на носик кувшинчика,
продолжала играть в свои игры, производя
презрительные движения, как будто её соблазнили
уже другие мужчины. Моё внимание
занимала мышка, выбежавшая
из кустиков полыни на запах яблока.
Мышка была маленькой и… Какой? Не успел
я разглядеть, сбежала зверушка. Мышка,
будь мне другом, покажи личико, сверкни
своими черными глазками, я соберу для тебя
мышиный горошек, целую горстку,
что уже созрел в стручках. Мышка,
отвлеки внимание моего соседа, заставь его
замолчать. Мышка, серенькая мышка,
с гладкой шерсткой, влажным носиком,
длинными усами, устал я слушать
про Бигияна, ну, вынырни из кустиков
полыни, удиви его икотой, что ли,
как прошлый раз меня…



ЧИЭКО

Татьяне Зиме
Собрать все смыслы воедино, и слепить огромное слово,
ну, размером с каравай.
Пригласить болиголова…
Эй, Чиэко, напевай!

И чтобы мышке досталось, и воробью досталось
(не только муха),
и безумной девушке Чиэко,
и мне чуть-чуть, самую малость,
хотя бы крошку,
на зубок, хотя бы эхо,
вполуха…

(Если от слова отломить
маленький кусочек,
то много ли смысла будёт в нем,
или всё столько же?)

Я во сне услышал песенку твою
и оказался вдруг
в неизведанном краю…
Просыпаюсь —
снова в прежнем мире,
но чувствую, что слово моё
стало чуточку шире.

Только девушка Чиэко
и спит в разных мирах, и пробуждается в разных.
Послушаем же, что говорит Чиэко,
пусть расскажет, с какими диковинными словами
она встречалась.

Ветер всхлипнул. Скрипнула калитка.
Вышла за неё, а там слова — немножечко звери.
Одно слово похоже на муравья,
другое — на мохнатую гусеницу.
Я — слово-улитка —
ползу тихонечко,
а за мной волочится стихотворение,
похожее на хвост ящерицы.
Я вышла за речку (по листику переползла)
где слово-сом глотает сны
большущим ртом.
Над водой шныряет слово-стрекоза,
преследуя других зверей.
Надо мной кружит сорока.
Ой, как страшно! Прячу рыльце,
полетела я обратно,
где ветер всхлипнул
и скрипнула калитка.
Бабочка, одолжи мне крылья!



НЕСВЯЗАННЫЕ СТРОФЫ

«…Глядь, опять зима. Опять за переводы…
Кутаться в верблюжье одеяло…»
Как-то грустно мне от этих мыслей...
До тошноты, до рвоты…

Не кончалась бы осень…
Где такое время года да чтоб круглый год…
Бродить, хрустеть веточками сосен…
Прикармливать рыжих белок…

Господь, а ведь это ты во мне грустишь …
Я же гулял с твоей печалью,
как с сахарным леденцом малыш…
И утешал: «Всё пустяки!»

От кого я жду писем длинных?..
Чтоб на тахте, поджав колени, у камина…
Кто ты, мой собеседник?..
Кто же сердца моего именины?

Книжки… Вы умницы…
Я нянчил вас, носил на руках…
Но меня, единственного читателя,
норовите оставить в дураках…

В чем же, мама, моё ремесло?
Стихи доведут меня наверняка до гро…
Жизнь прохлопал ушами…
Что теперь-то махать веслом?

О, печаль моя гипсовая…
В лабиринтах интернета
ни Минотавра, ни Тезея, ни Ибсена…
Некого заколоть, скучно…

Полить цветы, кактусы…
Стихи, похожие на кубик Рубика…
И ты, мой бес, ещё гундосишь,
отведай дырочку от бублика.

Вот и речи мои невпопад…
Зима, что за безлюдица, кругом, а?
Приехала б ты, что ли, завтра,
пока на озере листопад…

Хочется, чтоб всегда пелось,
то есть дышалось, но не вьюгой снежной…
Чтобы зубы не выпали прежде…
И не просвистеть бы своей кармы…


Ибисы хохлатые, не улетайте рано!
Как мне быть со своими двойниками?..
Их тень пасти, имён не помня?..
Ломаю чёрствый хлеб, сочится рана…



ИНВЕКТИВЫ

прочь поэзия ходишь тут подол задрав
нет у меня денег на твои прелести
прикрой уши девичьи выражаться стану
очень крепким словом маминым

где б найти мне такую работу мужскую
пусть зарплата хуёвенькая
да взятка чтоб была охуительная
штук двести за день зелёненькими

в таможне говорят лафа
заведующим складом что ли как-нибудь
Жень пристрой меня привратником
там дают и мне б туда работать пчёлкой

взятки брать вот уж улей загудит
детям из соседнего детдома
куплю мороженное и конфет
достанется и безмужним бабам из роддома

себе куплю велосипед
маме новую помаду чтоб молодилась
наводить на старость марафет
и собачке дам поесть на милость

и рыбок аквариумных покормлю
а то уж совсем отощали кости да чешуя
в доме как после гостей заезжих ни…
так и просится рифма звонкая на «уя»

и тебя поэзия серьгами одарю — в оба уха
ты разоришь меня девчонка уличная глупая
нарожала поэтов — жалко что не от меня
ну спасибо за поцелуй и оплеуху



ДВОЙНИК

Без правоты, без правды, лжесвидетель, врун,
автор бредовых наитий,
отчаяния
молчаливого,
ты ли это, мой двойник,
говорун,
пересмешник,
баловник?

Если ты принял поэзию,
лёгкую на язык,
то прими тогда уж и демонов её, срывающих с петель все двери, ставни
и крыши.
Голос её ненасытен, алчен и негромок,
и чист, и светел,
и,
как осколок стекла,
ломок.

Пальцы все в кровь —
речь идёт горлом, режет речь горло
насмерть.
Не выбирают кров,
не строят,
а становятся под длань Его
голую,
совершенно голую,
и
молят…

…И молят за тех, кто поднимает
на смех,
и прочь
гонит
упавших
навзничь…



ИМЯ ВЕТРА

Болезни приходят, как стихи,
и не покидают нас.
Из той же породы болезнь любви…

Слова становятся всё проще,
как выцветшие травы.
И дни проходит без слова.

Имя ветра прошелестели деревья.
За кем он погнался с охапкой листвы,
распалил клёны на склонах?

Что ж мне греться у чужого костра?
С рук, молча, кормлю его своими стихами, —
уходите болезни…

Я прислушался: ветер, ветер…
Приручить тебя, взлохмаченного…
Как бы не вспугнуть словом…

Бродить с тобой по горам,
в кронах деревьев, рука об руку,
озорничать, ронять листву…



КОМНАТА

Будет комната у нас, расставим книжки:
что им в темнице ящиков
храниться от наших глаз!
Они также любят, как и мы,
чтобы к ним прикасались,
трогали руками и, лизнув палец,
проводили им по корешку.
Читать тебя — вот наслажденье!
Пусть это чтенье будет самым долгим,
самым бессонным, до корочки.
Потом уснуть на полуслове
с книгой в руке, отброшенной в сторону,
с твоим дыханием на щеке,
с которой я собирал хвоинки
и говорил: «Колкие какие!»
Будет комната у нас, будет,
расставим забытые книжки:
Катулл, Кавафис, Клюев и Кузмин…



РЯД НАБЛЮДЕНИЙ, САМОРЕФЛЕКСИЙ
(между 16.30 и 17.40, где-то на Русской)

Идём рядом, руки в карманах. Бренчит мелочь. Ты говоришь: «Рыбка сдохла».
«Рыбка сдохла, — вздыхаю я, — жалко рыбку…»
Мы с тобой странствуем, видимо, в разных странах:
кто-то в грёзах, кто-то в обманах.
Вино не утешает.
Природа нищает.
Твой выбор между чем-то и чем-то,
а не мной и кем-то.
Солнце греет, но не согревает. Слова неправильны,
чуточку пьяны, неузнаваемы, корчат рожи,
грамматика по швам. Небо низкое,
во вчерашних грозах,
карябает брюхо о сопки
и каменные россыпи.
Ветер шарит,
покачивает прутики полыни —
ему всё шалости.
Кошка крадётся за воробьём, пугает сверчка.
Море — как расплавленное олово, пролитое в горло…
Парусник вдоль полуострова Шкота…
«Город как на ладони —
взять и сдуть его одним дуновеньем — вот здорово!»
Нравится мне, когда ты чуть-чуть шкода…
Сердце моё — белый кит, выбросившийся на берег: время
остывшей нежности.
Кто научил меня этой сдержанности,
бестрепетности прикосновения
и беспечальной без-
надежности?
Кто научил меня умирать?
Кто научил любить?
— Прощайте до будущего
времени…



В МАРШРУТНОМ ТАКСИ

Странно мне знать, что будет, странно…
Не знаю, зачем мне знать…
Кажется, я об этом уже говорил…
молчал…
или только думал…
Кажется, я уже целовал эти мягкие губы — как апельсиновые дольки…
«Апельсин» — знаю, тебе нравится это слово…
Поиграем в апельсины…
Всё сказано, язык мой скукожился, как слизняк на листе почерневшем…
Несказанного нет…
Помнишь, я подарил тебе слизняка, с длинными рожками?
Мне было грустно, когда ты мой подарок не…
А ведь ему было холодно, отогрелся в ладони и улыбнулся мне, высунул рожки…
Слова как осыпи камней…
Давай, будем бросать их в море…
Из камешков воздвигнем на берегу стихотворение…
Пусть другие читают, запинаются, пинают…
Жалко, что берег безлюден…



ВЕТРЕННО

Любовь моя прошла мимо, мимо.
Ветер дует в спину, подгоняет,
дети в подворотне играют в мимов.
Город заминирован, вздрагивает от взрывов.

Душа моя тиха, утихла, уже не всхлипнет.
Так ласточка не пролетит над озером,
не зачерпнёт воды клювом.
Никто не поцелует воду, никто...

Речь моя прервалась, как порывы ветра…
Молчание как остановка дыхания,
радуюсь отголоскам всякого слова.
Нет, те дети не играют, они просто глухонемые.

Скоро, скоро льды покроют залив
и вы сможете приходить ко мне на острова пешком,
или на коньках, не забудьте привести и лошадь,
хоть деревянную, хоть на колёсах...

Будем кататься с горки всей ватагой,
укатаем кобылку до смерти,
устроим похороны шумные, весёлые.
Приходите, только с брагой.



КАНАДСКИЙ КЛЁН

Ранний снег, мы ждали его,
но прогнозам не верили…
Если прежде я обжигался и дул на пальчик, то теперь...
На широких зелёных листьях канадского клёна
в городском парке ранний снег,
а всё потому, что не любишь ты…
(Какая простая причина!)
Как он красив, этот канадский клён,
как бережно держит на ладонях тяжёлый мокрый снег!
Подыши на них, отогрей…
Память о простых жестах согревает ныне,
а не дыхание твоё…



* * *

Что же, порознь сон? Между войнами и дефолтами,
между странами и континентами,
между временем и вечностью,
между умершими и живыми
мой печальный сон о тебе…
Казалось, моя душа сгорела — ни дыма, ни пепла.
Стихи — вот мои даты, мои зарубки,
мои рубцы и засечки.
Что я знаю о времени — только то,
о чём наболело сердце.
Вот и ты приходишь в мои сны,
с ножом в руке, чтобы вырезать имя на сердце,
будто оно камень.
Что оно, имя — только ветер
в моих устах,
утлый звук…



* * *

Как осторожен твой шаг, не отважен, робок…
Ветер увязался вслед за мной щенком,
солнечный луч ощупывает палую листву в городском парке:
нет, не жмурюсь я —
просто трогаю свет руками, целую…



ЗВЕРЁК

с грустью этой я уже знаком
десяток имён имеется у неё
знаю её в лицо хоть и рядится она в маски
старая моя подруга утешительница
каторжанка беглая ласковая
трётся о ногу мою росомахой
просит мяса сырого освежёванного
ломтик сердца моего лакомого
впивается зубами скалится
никого не подпускает рычит и фыркает
скунсом бы тебя прозвать грусть моя
ненасытным и ревнивым
буду твоим мясом



ЭЛЕГИЯ

В городе нельзя пройти,
чтобы не встретить кого-нибудь:
идти по Фокина и наткнуться на Костю Дмитриенку
с чёрным пиаром под мышкой,
но какая досада: кулаки сегодня не чешутся,
а вчера так хотелось его встретить.
Гулять по Тихой и встретить Сидорова
и совершенно по тихой пройти мимо.
Но того, с кем хочется выпить,
если встретишь, то он окажется без денег, или того хуже,
уже не пьёт, как Ваня Ющенко,
который улыбается в усы и мур-мурлыкает по-гарфилдски.
Вот так и ходишь по городу
и улыбаешься морю,
гадаешь, за сколько минут сядет солнце
и считаешь парусники в заливе,
и сбиваешься со счёту,
и смотришь на часы,
спешишь на электричку,
спешишь на электричку,
спешишь на электричку,
спешишь на электричку,
а она опаздывает…
или отменена вовсе…



О ТОМ, КАК Я СНЯЛ ЛОШАДЬ

Цирк уехал, бродит лошадь пьяная, хромая,
тычется мордой со своим поцелуем,
щиплет мой затылок.

Я тоже умею прядать ушами,
и зори отражать в зрачках. И даже немножечко
по лошадиному — да, Василь?…

Вот такая картинка немая…
Была ведь когда-то и ты гордой,
не хотела быть холуем.

…Ещё пару неделек и не посидеть на Набережной,
не забить косячка у фонтана,
а зимой шибаться по дешёвым барам.

Не сдувать пену в толстых кружках,
как ветер парусники в заливе.
— Смотрите, море сегодня в стружках…

Лошадь, не маши хвостом
над моим столом — он и так кое-как!
Что ты пялишься в мой стакан?

Или садись уж рядом, пей за Денисова,
он сегодня щедр, наливает всем…
Подходят клоуны без грима, глухонемые…

Буду тебе постель расстилать.
А ты кусай загривок мой, кусай за ушком,
будь умничкой, послушной!

Улыбка с хитрецой у тебя,
и глаз твой, как ночное небо, засиял игриво.
Смотрю я в него и слепну…

— Ну, веди, тогда в своё стойло, —
согласилась лошадь, покусывая уздечку.
Погоди, допьём пойло…



О СУДЬБЕ ГУСЕНИЦЫ

Что вы, лошадь, сегодня молчаливы?
Приснилось вам что-то недоброе?
Потянуло на философское?

Послушайте, кто-то играет джаз в подворотне.
Давайте напою вас крепким чаем
или поговорим о Данте…

Вы сегодня брыкались во сне,
посмотрите, я весь в синяках!
И это ещё не всё, страшно сказать…

Ну, не печальтесь о гусенице
в рыжей меховой шубке,
вы не виноваты, что раздавили её.

У больших — большая совесть,
у маленьких — маленькая.
Вот такая наша печаль…



В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

«Почему бы тебе ни позвонить, набрать цифры 45944…
пожелать спокойной ночи, сказать лю…
Или на худой конец послать на все четыре…
Не следует мне упрекать, умолять,
ведь люблю-то я,
мать моя конопля…»

— Не вешай носа, подбери соплю,
любовь — это рыбка пиранья!
Как грустно мне от ваших сентенций, лошадь!
(И когда вы сдохнете от своей древней мудрости?)
Зачем я сплю с вами, готовлю овсянку, вывожу на площадь?
И откуда вы знает про этих рыб, охочих до мяса?

Ну, конечно, из передачи «В мире животных»,
все мы вышли оттуда, из субботней программы, из Николая Дроздова.
…После любви уткнуться в телевизор
и забыть о существовании друг друга, и вспомнить,
если кто-то негромко подпортит воздух.

Я бы не стал отмахиваться, дышал бы твоими ветрами.
Кстати, лошадь, вы не целовали меня, а кусали,
вот, смотрите, уздечка сорвана и кровавит, чуть евнухом не оставили.
(Я знаю вашу страсть питаться сырыми мальчиками…)
Долго любить ещё не придётся мне, влюблённому калеке…
А ведь я за вас в ответе — вот что значит любить.



О ДУШЕ

Дискобол Данте
девять кругов ада запустил в меня.
Тем же ему отвечу,
симметричными мерами,
вот размахнусь только...

Что о душе заботиться, она же вечная
(пусть чуточку увечная)?
Зубы жалко,
они крошатся,
редкие.
Плоть моя бедная,
немощная,
как же тебя не любить,
нежить бы,
нежить
не…

Бедный да влюблённый,
оттого и печальный я,
плоть тереблю…



НАИВНОСТЬ

Интересно, интересно,
Интересно, интересно,
Интересно, интересно,
Интересно, интересно,

Сколько крепостных крестьян
Обеспечили Александру Сергеевичу Пушкину
Всемирную славу русского поэта?

Верните крепостное право,
Верните крепостное право,
Верните крепостное право!

А то, что же я
Как же я, как же я, как же я —
Да что я, русская литература
Как же, как же
Без крестьянина!



EURONEWS

В королевстве скандал:
прыщавый принц,
сущий вандал,
изнасиловал героя
фолклендской войны
в коридоре дворца,
за портьерой.

Оп-ца-ца,
пала Троя!
Вот так вот, пацаны!

Если б меня изнасиловал
наследный принц английской короны,
ох бы, ох бы, ох бы,
ох бы, ох бы, ох бы!

Ох бы я поимел,
поимел бы, поимел,
поимел бы, поимел
английскую нацию,

отомстил бы им за Фолкленды!



САША ЛАЗАРЕВ

Война в Чечне будет продолжаться до тех пор,
пока не отмоют грязные деньги олигархов.
Ни одного героя не помнит страна,
на слуху одни негодяи.

Паша Мерседес улыбается,
он знает, почём кровь русского солдата,
по какому курсу она конвертируется
в стране с галопирующей инфляцией…

Саша Лазарев, контуженный, раненный в грудь,
пролежавший пятеро суток в мёрзлой яме,
слышал из-под земли, как чеченцы, матерясь на великом русском,
добивали раненных и подбирали оружие.

Он нашёл силы отбросить свой автомат...
Теперь возвращается домой, надеясь, что заработал на жизнь
за три месяца войны... В темноте,
на дороге как после бомбёжки
едва не вляпался в коровье говно,
занёс ногу и замер: «Ёпть, растяжка!»
Он рассмеялся. Рефлексы войны.

Жена ушла. Увела детей.
Соседка из квартиры напротив сказала:
«А, вернулся! Жив ещё, значит?»
Дверь захлопнулась.

Он завел проигрыватель
со старой виниловой пластинкой «Роллинг Стоунз»,
прикурил, затянулся, закатал рукав,
перетянул жгутом и вколол себе дозу.

Жизнь ещё не радует, но скоро…
Саша взорвался от смеха, вспомнив, как прапорщик ночью пошёл посрать
и забрёл на минное поле.
Смех его отзывался в люстре и пустой посуде на кухне...
Ну разве не смешно подорваться на собственном дерьме?



САША — ЛОШАДИ

Вы не будете меня любить:
любовь — неведомая вам страна,
боязно в ней нелегалом гулять,
без копейки в кармане, без постели.
Прощайте, мой друг, прощайте,
желаю вам на букву «ща»
и хорошего овса в хлеву.
Радуюсь всё же нежности в сердце,
способности страдать,
вздрагивать от вашей ухмылки.
Хоть я и не реву.
Какое счастье быть живым!
Сколько жизни своей
я вдыхал в ваше тело, рот в рот,
все зубы пересчитал языком!
И что же, бездыханный кто-то...
Я думал, что это я умираю,
но умер другой с моим именем…



ПОГОВОРИМ

Лошадь, да вы корова,
матушка, корова!
Ну, где грация, где аллюр?
И зачем вы напялили коньки
на ваши грациозные копыта?
Ведь это ж пытка!
Шучу я, шучу, не серьёзно я,
а всё оттого, что, простите,
сегодня мне херово.
Какая редкая рифма, не правда ли!
Поэтов таких, как я,
говорите, в петлю б?
Речь бы затеять с тобой
не человеческую…
Разве можно о Боге словами?..
Вытрясти б все слова,
как блох из портянок…
А больше и не с кем и поговорить…
С коровами помычать,
с собаками порычать,
с тобой поржать…



ЕЩЁ ОДНО УТРО

«Жизнь оказалась длинной,
да петля — короткой.
Иду я с рожей ослиной,
в глазах — кротость…»
Ну что за стихи! Что за срань!
Давайте разбавим печаль
иронической ноткой,
цинизмом, грехом содома.
Я выполз из чужой постели,
выхожу из чужого дома,
в ноябрьский холод, в рань,
замечаю кошку у двери,
жалею её, жалкую (кивает носом);
куда спешить и сам не знаю…
В автобусе давка, брань-перебрань.
Бормочу с похмелья, спросонья:
«…Ибо жизнь оказалась длинной,
любовь без вдохновенья…»
Слова в голове пишутся слитно —
как фигуры прохожих,
убегающих от метели,
и, замедлив шаг, в тёплый офис
входящих не спеша, солидно…
Поесть бы, чашечку кофе…
Вспоминается бездомная кошка.
Согревает чужая кофта.
К тому не пойти, и к тому не пойти…
Ехать и ехать, ехать и ехать,
сбиться с ритма и рифмы,
и чтоб никуда, никуда, никогда…
Натянуть одеяло на голову
и забыть о себе, и все города.
Льются мысли оловом…

25 ноября



РЕПЛИКА СЛУШАТЕЛЯ

Юля, не ругайтесь, пожалуйста, не женское это дело выражаться как сапожник,
если б ты прошла армейскую практику,
если б ты пила водку, как сторож,
если б ты не имела диплома о филологическом образовании,
если б ты была в постели и говорила:
«Еби меня, еби!»,
то это было бы понятно,
(страсть и всё такое),
но в стенах музея,
при людно,
в обществе,
при детях,
при музах —
как можно!



P.S.

Разбудили Эвтерпу, повели
по размытым дорогам.
Бездомное, беспризорное слово моё, не печалься…