СТИХИ В СТИЛЕ "ПЬЯНАЯ ЛОШАДЬ"

Владивосток, 2002
28 февраля - 5 декабря

часть I



ЭКЗИСТЕНЦИЯ
ДЛИННАЯ ПЕСНЯ
ЭПИТАЛАМА ПОТЕШНАЯ
ХОККУ
ПРЕЗЕНТАЦИЯ (более или менее трезвая редакция)
ОКТЯБРЬ
КАК НАДО РУГАТЬСЯ
АНАТОМИЯ ЛЮБВИ
РОДИНА
CТИХАМ
БОЛЕЗНЬ
ИЗ ФИЛОСОФСКИХ ТЕТРАДЕЙ 1983 ГОДА
ВСЕ ОКЕЙ
НАВАЖДЕНИЕ
КЛЮЧИ
ПЕСЕНКА
ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ
СТИШОК НА ПОСОШОК
ИНТИМНОЕ
ЗАБЫТЫЕ СЛОВА
СЛОВА БЕЗЫМЯННЫЕ
СОН-ПЛАГИАТ
LA PLAJA NUDISTA
НАВОДКА НА ДОБРО
РАССКАЗ О СЛИЗНЯКЕ
ПАЯЦ ЗА КУЛИСАМИ
ПОЖЕЛАНИЕ
ПЛАЧ
СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ (проза)
ПРИМЕТА ОСЕНИ
СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
ЭЛЕГИЯ





ЭКЗИСТЕНЦИЯ

избавьте меня от быта
и добывания денег
я полюбил своё нищенство
жизнь моя как говорится разбита
я в кружке сахар буду жечь
лещей удить в озёрах
и купаться в лотосах
как Серёга Славгородский
я завидую ему (позёру)
во всем виноваты стихи
они пьяные пришли
шатаются скособоченные
от трудов отвлекают
в лесу токуют фазаны
(ебаться) призывают
это может каждая собака
вот чем славится народ
но какой с меня ебака
может я не человек
в чем же смысл моих наитий
сверкая пятками бегу по лужицам
ай-та-тушички-та-та
сам себе событие
дурачок и умница



ДЛИННАЯ ПЕСНЯ

откуда берутся слова
из чего они вырастают
как неумериха-трава
когда я сплю они наверно
тоже отсыпаются
и будто младенцы
тихонечко сопят
скажете что за вопросы
а мне от них не спится
бродят они в моей голове
на цыпочках на птичьих лапках
коноплянки или синицы
клюют меня в темя в темя в темя
хотят обвести вокруг носа
ладят гнездо на макушке
вот японские слова
они другие не такие как русские
и как понять не знаю я
вздыхаешь грустно
аварэ нагэки слышат тополя
гуляет дождь в долине
бесприютная кукушка
крикнет в сумерках
в сосновой роще Сумиёси
и скажешь вдруг нечаянно
моно-но аварэ
и родится слово необычайное
и закроются веки
и поплывут над рекой
сны и светлячки
и зашуршат ёжики
будто это идут мои слова
летними травами
ноги замочили росами
идут рука об руку
с влюблённым принцем
Аривара Нарихира-но асон
но почему-то он
никак я не пойму
похож на юного Иосифа
в одеждах разноцветных
как гора Араси-яма осенью
аварэ мой стих промок
до последней буковки
и говорят мои слова
с цветами в унисон
хана-ни акану
нагэки-ва ицумо
я проснулся хижине
от аромата сливы
на рукаве моём
токуют ржанки аварэ
журчит по желобу вода
но тот кого ты ждёшь
кого лелеет сердце
о ком ты думаешь всегда
уж не придёт наверно
благоухают маки
светлячок в ночи
огонь любви зажёг
о слово замолчи
замолчи навеки
омоу хито мо наки
аварэ нагэки



ЭПИТАЛАМА ПОТЕШНАЯ

— Я пришёл к тебе с торбочкой стихов,
пусть не принёс ни соболей, ни других драгоценных мехов.
Провинция, дай тебя поцелую,
поцелуями тебя исцелю я.
Я знаю: ты не хочешь выходить за меня —
видно, я тебе не пара,
ходить нам в разных сапогах —
тебе Тверским бульваром
в дорогих мехах,
а мне — по кромке моря
(Japon de Mar)*.
Ты хочешь выйти за столицу,
под окнами Москвы вздыхаешь скромно,
кусается комар.
Эх ты, дурочка моя, ослица,
выпила б со мной наливки,
садись за стол скоромный,
не познаешь счастья,
не узнаешь горя.

_________________

        — Вот как дам
твоей торбочкой по мордам! —
сказала провинция. —
Ну-ка двигай!



ХОККУ

выпорхнули адонисы амурские —
подснежники — склонился я над ними —
цып-цып, цыпочки, говорю им.



ПРЕЗЕНТАЦИЯ
(более или менее трезвая редакция)

Поэты слетались, как воробьи, в кафе «Монмартр»,
пили абсент (его привезли из Франции), читали стихи.
Пьяный мужчина целовал мне руки.
Так начинался во Владивостоке месяц март,
падала вода за воротник.
«Это птичка обронила помёт со стрехи» —
вдруг экспромт сотворил
сексуальный баловник
филолог Чичаев Кирилл
(он изменяет с музой).
Поэтичней было бы, конечно, ласточка,
ведь это птичка Мандельштама,
но, сами понимаете, не к сроку:
в это время ласточки ещё в пути,
летят, наверное, над Китаем.
— Прогоните вон болтливую сороку!
(Кто-то собаку мутузил.)
Самогон разливали из-под полы,
читали нерукотворные творенья.
Гости хлопали, просили на бис, потом сдвигали столы,
кто-то преклонил предо мной колено,
гладил руки (всё тот же мужчина);
рядом стоял латентный Сидоров —
он, наверное, завидовал;
предложили скинуться ему на бюст в Чувашии
в исполнении скульптора Барсегова,
снова пили абсент, вспоминали Рембо+ Верлена.
Официанты пугались культурного сборища поэтов —
безденежного и одичавшего —
особенно тот, симпатичный, с бейджиком «Миша»:
— От них никакого проку, —
жаловался он, — ни заказов приличных, ни чаевых,
и когда же они уйдут отседова?
Администратор, поправляя официантам манишки,
(её зовут Наташа, она моя знакомая)
была взволнована и тоже сетовала.
Требовали шекспиро-маршаковских сонетов,
пережевывали поэтический жмых,
спрашивали: «Что такое морена?»
У Кости Дмитриенко отобрали нож.
Он хотел его вонзить в мою руку —
видно, из ревности, говоря откровенно.
Ну, так что ж,
не ему целовали руки!
Против насилия
выступала пацифистка Елена Васильева,
никто никого уже не слушал,
всем невтерпёж,
сплёвывали постмодерна лузгу
в буржуазном кафе…
Всё смешалось в моём мозгу:
суицидальные провокации Зимы,
а зелёное платье Юли Шадриной
(она была подшофе)
переливалось, как халявный абсент.
Всё закончилось флиртом и невинными шалостями.
Такой вот литературный беспрецедент,
не ведающих Колымы.



ОКТЯБРЬ

«Если уеду сегодня, покину город,
то не увижу, как вспыхнут клёны в той роще,
которой тебе не любоваться со мной;
а когда вернусь, они уже отпылают…»
С этой мыслью я смотрю на тебя в кинотеатре:
ты улыбаешься не мне, другому…
«Осенние клёны пахнут карамелью, как твои губы…» —
подумалось мне, и я глубоко втянул воздух.
Я отвернулся в сторону и невольно прошептал: «Отпылают».
Это слово слетело с моих губ так,
будто ветер сорвал с ветки кленовый лист.
Если бы я услышал: «Останься!»,
я с радостью никуда б не поехал,
вдыхал бы твой аромат,
если б только услышал…



КАК НАДО РУГАТЬСЯ

Я сегодня прав — на свою беду (а вчера нет).
Любовь — такая сука:
когда хочет, а когда ей просто лень;
никакая наука
не отвратит мой тлен.
Скучаю без твоей любви,
мне известны все твои родинки, шрамы, щели —
se la vie мой vis-a-vis.
Я не достигаю цели,
то есть исцеления: я, наверное, умру —
ох! — не «наверное», а точно! И
скажут после: «Погребён по адресу: www
belove. ru».
Смерть надолго ли отсрочена?
Спасибо Димке — как всегда, за всё.
Всем спасибо…
Ты же знаешь, гру-
бость —
изнанка нежности —
ну, малыш, чертёнок мой, усёк
и вынь, пожалуйста, из глаза кость —
очарования-презрения
(всё равно тебя люблю),
умойся, что ли, снегом,
сплюнь и охолонь
персты, ланиты, перси!
Желаю, чтобы слово моё тоже строило забавные рожицы,
обрастало плотью, мышцами, негой;
чтобы можно было положить его на ладонь
— бархатный персик —
надломать ли, надкусить
и, не снимая этой мягкой тонкой кожицы,
едва, ну, едва,
пригубить,
авось…



АНАТОМИЯ ЛЮБВИ

Посвящается гистологу Серёже К.
Гнутый стул выдаёт себя за венский.
Он достался тебе, наверное, от прежних жильцов,
покинувших квартиру за неуплату ренты.
Поздний завтрак не завершён.
Твой тяжёлый взгляд даёт понять, что быть желанным —
есть удел немногих.
Небеса, расчленённые оконной рамой,
скупо цедят ноябрьский свет,
опрокинув мокрые тени на скатерть.
Загадочно происхождение задумчивой складки на твоём челе,
влажный изразец на устах разомкнут:
«Поступил свеженький труп, два часа после смерти,
разделывать пришлось мне,
кровь забрызгала фартук и кафельный пол
в анатомическом театре…»
Тщательно прожевывая салат,
ты словно отцеживаешь фразы,
вилка и нож скользят по тарелке,
локти свисают с края стола.
Речь обретает живость и блеск,
сыпется на пол камешками твой смех.
Легко представить, как проворно ты уклоняешься
от кровавых брызг из юного тела.
Ты прощаешься со словами «дела, недосуг».
Между оконной рамой лежат трупы осенних мух.
Вспоминаются пугливые прикосновения холодных рук,
зато с каким великолепием отворотив лицо,
ты вбегаешь по фронтальной лестнице
с томиком стихов Готфрида Бенна под мышкой
на встречу с очередным трупом.
Ты заглядываешь в черепа мёртвых,
рассуждаешь о химии любви,
но причина рождения мысли не поддаётся
усилиям твоего скальпеля…

_________________

После той ночи с тобой
я чувствую себя, как Страна утренней свежести.
Возвращаются люди из каменоломен
и скот ведут на убой.

ноябрь 1994 — март 2002



РОДИНА

люди пришли сюда добывать уголь
они всё глубже
уходили под землю
любимые не возвращались
а другие обживали свой угол
сажали картофель
я ничего не отъемлю
ничего не обещаю
здесь я родился
на свою же погибель
и здесь зарыл свой талант
как собака впрок зарывает кость
поэты видимо такие же углекопы
только они капают ямы
в душах доверчивых читателей
спускаются в тёмные штольни
в поисках той самой Эвредики
и читатели им благодарны
если её конечно находят
на этом метафора не кончается
она как угольный пласт
глубоко залегает
берите лопаты
и копайте
копайте
копайте



СТИХАМ

Мой стих блохастый и хромой,
с подбитой лапой,
с лишаем на боку, с катарактой
на левом глазу,
как у Теннесси Уильямса,
где тебя носит, псина,
какими подворотнями,
на какую сучонку ты позарился,
у кого ты попрошайничаешь,
что ж ты убегаешь от моей мякины,
от противоблошиного ошейника
и кожаного поводка?



БОЛЕЗНЬ

Не болел я в детстве ни корью,
ни свинкой, ни скарлатиной;
а теперь болею я страной серебряной — Аргентиной.
Болею авинидой Санта-Фе,
эль баррио Альта Палермо,
станцией Кастро Баррос,
мутными водами Рио де ла Плата,
Реколетой
и февральским летом,
площадью Мая,
Сантельмо мокрыми вязами
изнемогаю,
изнемогаю,
изнемогаю
жарким воздухом Буэнос-Айреса,
его ночами,
созвездием «Девы Марии»,
эфебом курчавым, смуглолицым,
с площади Онсе за десять песо, иммигрантом из Чили —
болею и умираю,
о, речь моя — кастельжано — мужайся,
теперь ты совсем иная,
не войдешь ты в хрестоматию,
уж больно ты русская,
то есть матерная,
и за всё мне расплата —
ты,
ты, сердце моё, сердце моё щенячье,
а другой монеты нет у меня,
ни полкопейки даже.
И эта боль, что в нём живёт,
единственное никудышное — слышите —
моё глупое счастье!



ИЗ ФИЛОСОФСКИХ ТЕТРАДЕЙ 1983 ГОДА

Дневальный рядовой Кобылкин уснул на тумбочке, то бишь на посту.
Блохи покусывали его лодыжки, чесалось в паху,
но он ничего не чувствовал —
крепок сон молодого бойца!
Стрелки часов примёрзли к циферблату
за полчаса до подъёма роты.
Солдат Тихоня повернулся лицом к ефрейтору Панаётти
и шепотом спросил:
— Ефрейтор, что такое эмпириокритицизм?
— Спи, Тихоня, я знаю ход твоих извращённых мыслей…
И тут ефрейтор проснулся от собственного голоса.
В ногах у Тихони спала штабная крыса.
Солдат Тихоня вздрагивал во сне и что-то бормотал.
Панаётти прислушался.
— Не ссы, Лао-Цзы! Отсасывай!
Сегодня ночью Тихоня (будущий философ) наглотался через шланг солярки,
которую дембеля заставили воровать из бензобаков,
и теперь его кумарило во сне,
он бредил идеалистической философией Беркли и Юма.
Воздух пропитался духаном сырых портянок,
немытыми солдатскими телами (в субботу обещали баню,
если отремонтирую водовозку, и подвезут воду).
Панаётти пнул крысу —
та взвизгнула и упала в сапог.
Ефрейтор Панаётти выскочил из казармы с хуем наперевес,
торчащим из зёва ширинки —
как флагшток на плацу.
Луна, как девка, таращилась на солдата.
Он поливал, приподняв подбородок,
струя пристывала к сугробу.
— Хуй проссышь эмпириокретинизм, товарищ майор, — сплюнул он,
подумав о солдатском везении.
Только в эти предрассветные минуты,
когда наступала эрекция по причине мочеиспускания,
он ощущал себя человеком,
в нём пробуждалось то,
что называется чувством долга и солдатского достоинства,
но чем больше он вглядывался в блядский лик луны,
и по мере того, как иссякала струя,
его сознание эманировало в лунном сиянии…
Панаётти вернулся в казарму,
передвинул стрелки часов на сорок минут назад,
стянул с себя штаны и рубаху,
нырнул под одеяло и приткнулся к Тихоне с мыслью:
чтобы тот больше не спрашивал его
об эмпириокритицизме…
и чтоб не стягивал с него шинель…
и чтоб не кусали блохи…
и хунхузы не вырезали роту...
и чтобы родина не страдала
интернациональным долгом…



ВСЁ ОКЕЙ

…я выжил в эту зиму выжил
и слёзы вымерзли
и это очень странно…» — нет иначе бы
вычёркиваем и начнём сначала
«…моя жизнь затянулась…»
эта фраза долбит
клювом в мой висок
«мояжизньзатянуласьпетлёюгрязныхдорогнашее»
с оборванными концами
перешагиваю
через мертвую собаку
с открытой пастью
и выдавленными глазами
(она лежала напротив дома с химерами на фасаде)
душа моя «жёлтый карлик»
отхаркнуть бы её
плевочком кровавым
воздуха
воздуха
да вот жизнь затянулась
петлёй на горле
слова некрасивые
хриплые
сердце мое обмолочено
валяется в прошлогодней мякине
среди колосьев
и соломы —
останки любви
под стаявшим снегом
поклёвывают
птицы
прохожу мимо
с кривоватым стихом
в горле



НАВАЖДЕНИЕ

стихи это ведь такие раны сквозные в них дуют морские ветра
из бухты Патрокл из бухты Улисс из залива Петра
Великого они думают что мы свирели
или воображают себе коростелями
но я ничего не слышу
и только вспоминаю
как шелестят сухие листья
прибрежного камыша
и как огонь бежит за мной
к бухте Спасения



КЛЮЧИ

троллейбусы и трамваи стали платными
на улице советского адмирала Фокина
рыбаки разложили на ящиках улов
пятьдесят рублей за три хвоста
старушки торгуют адонисами и вербами
что нарвали в пригороде
скоро будут торговать ландышами
черемшой и папоротником
у кинотеатра «Уссури» цыган
рассказывает прохожим про их судьбу
правда очередь к нему за десять лет укоротилась
студенты покинули аудитории
гурьбой спускаются по Океанскому
и сливаются с потоком на Светланской
где вкалывают северные корейцы
с Ким Ир Сеном на синих спецовках
они мостят улицы и красят фасады
я купил пянсэ и кормлю собаку блудную
(похожую на сбежавшую от Эммы Бовари)
скоро двадцать четвёртое апреля
валютчики предлагают доллары йены
«Ай послюнявить бы евро где-нибудь в Андалузии»
уличный мастер нарезает ключи
новенькие они сияют на солнце
будто вспышки папарацци
я вынул свой ключ и выбросил в море
любовь умерла
любовь умерла прежде, чем я это заметил
вот и стал я таким внимательным
к жизни города
его поветриям



ПЕСЕНКА

— Не ходить мне по земле,
не пинать камешки,
не давить в траве улиток,
прибрежных раковин
и мотыльков бархатных.
Воздух — мой напиток,
быть мне вечно навеселе,
воздушным шариком.
Быть мне паузой в словах,
смертельным выдохом
— ах! смертельным выдохом.
Вот иду с каким-то вывихом
не по траве, не по воде —
иду по воздуху осеннему,
держу в руке янтарный слиток
солнца прошлогоднего.
Только вам не знать,
о те, кто дышит сном,
как мои подошвы стоптаны,
ведь ходил я молчуном
от звезды к звезде,
как от плевка к плевку,
дорог сотен сотнями!



ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ

Из спальни
выйти на крыльцо,
зевнуть, почесать затылок…
Выронить из рук
луны волосатый обмылок…
Курочка, яйцо,
мелодичный стук
в наковальне…

Вдоль линии ж/д идут работяги,
на широких плечах несут шпалы,
громко ругают буржуев:
«Ёлы-палы…»
Их оранжевые тужурки
похожи на линялые, пролетарские стяги.

Вот умывальник
на заборе —
словно писающий мальчик
в головном уборе.

Огород не полот,
издателем роман запорот,
капает вода за ворот.
— Поехать что ли в город?

«Буквы набухли на ветках белой сирени, берёзы…»

Вспомнить о том,
что от Эммы Бовари
сбежала собака —
вот о чём её слёзы
и мне её жалко;
что речь, как обещание смысла,
тоже тихой сапой
от меня сбежала,
а ведь не жена
и не служанка,
а просто Время…

Товарный поезд,
взмыленный,
промчался на Запад,
до Кёнигсберга,
пока ЕС границу не запер.
Тучи ползут с одышкой.
Вода стекает с коромысла…
У неба живот,
как у беременной,
насмерть
распорот —
так рождается молния!
Радуга, как набухшие желёзы…
И вот те на,
померкла,
не успел сказать: «Ра…»
Жизнь моя весёленькая —
курам на смех,
как стишок
наспех…

…А не поеду в город,
почитаю книжку,
Иммануила Канта,
поиграю с мышкой…
…Или… или отважиться на
харакири?
…Зароют в речь меня,
комьями слов
забросают рот…
…Но какого рожна,
тоже мне киллер!
Пойду-ка есть плов…

_________________

Стихи мои непородистые,
дворовые,
и сам я шалопай…



СТИШОК НА ПОСОШОК

я иду по москве преступный элемент
вроде бы не курю марихуану
не нюхаю клей момент
читаю бхагаватгиту
и вообще я правильный поэт
а не какой-то концептуалист
и не металлист
не попадаю в лонг-лист
(еще много лезет рифм на «ист»)
и тут из-за памятника пушкину выходит мент
при нём фуражка и честь
российского мундира
он требует документ
чтобы личность мою прочесть
(вот мудила!)
я прячусь за денисова
мол он уже москвич
сасими запивает рисовой
и на одной ноге
— левой или правой? —
с издательством о.г.и.
и чуть что может бросить клич
мол спасай и помоги
я жмусь к его ноге
а он меня ногой
я снова жмусь к его ноге
а он меня ногой
я к его ноге
а он меня ногой, ногой
я снова к его ноге
а он меня ногой
и вот денисов уже далече
рожа моя скисла
он видать такой же как и я изгой
ну до новой встречи



ИНТИМНОЕ

женщина с которой я сплю
выращивает коноплю
я во сне не соплю
а посапываю
подкрадываюсь к ней тихой сапой
и беспробудно
люблю
люблю
люблю



ЗАБЫТЫЕ СЛОВА

Алёне Любарской
пока искал чем записать забыл стихи
наверное я уже не вспомню
приснилось мне будто я влюблён
открыл глаза и стало мне грустно
повернулся набок

не хочу искать новых не заёмных слов
пусть будут они затасканными
как старые джинсы с потёртыми коленями
в дырах сверкает моя нагота
говорят что это сексапильно

у сегодня будет старый смысл
вымочить яблоки от червей
в саду собрать сливы с полу
заготовить соленья на зиму
отогнать осу от колыбели

вот укроп чеснок лист хрена
пустые банки жарятся в духовке
как будто бы жена зовёт
как будто бы детей во двор гоню
«Не путайтесь в ногах»

кому нужна моя правота
она такая же нищенка
гуляет среди чужих с позором гулящая
нет рот залеплю глиной
залеплю глиной белой-белой
и стану вчерашним богом
поставьте меня в угол
коленями на рис
поставьте на воду
я научу вас молиться и молчать
боль расточать
и как чёрствую хлебную корочку
размягчать



СЛОВА БЕЗЫМЯННЫЕ

Татьяне Зиме
здравствуй здравствуй город
ты меня за шиворот
да за ворот
лица валютчиков все знакомые
ты меня пинками
а я к тебе со стихами
падающими комьями
снежными
колкими
ломкими

это всё во мне нежное
всё животное во мне говорит
это всё бормочет неизбежное
а что-то важное молчит
таится от страха как стыд

как пережить эту паузу
между всплесками волн?
доктор мне говорит
дышать не дышать
морем морем

смысл тоже нуждается в обнажении
…что это вдруг среди августа
среди загорающих
вспомнился мне новогодний снег
как валялись в снегу
поскользнувшись о мандариновую корочку
и сказала ты
видеть её не могу

это всё нежное
мы слегка пьяные
слова безымянные
и мы грешные
почти нездешние
вчерашние



СОН-ПЛАГИАТ

однажды набокову владимиру
приснился сон будто бабочки-беляночки
(их звали одетта и дульсинея)
с ангелоподобными крыльями
и физиономией зигмунда фрейда
с его ухмылкой из-под грустных усов
наподобие венского стула
прикололи его английскими булавками
в руки в ноги и живот
и стали изучать половые органы
будто он в музее гарварда
(где когда-то читал лекции о франце кафке)
в качестве экзотического экспоната
туда приходят студенты ордами
и глазеют на него в микроскоп часами
а он беспомощен и всё что может
это только шевелить ушами



LA PLAJA NUDISTA

что за печаль такая
сочинять стихи
бежит девочка нагая
за ней мальчик нагишом
и весёлое хи-хи
о как же я смешон
как смехотворен
мой порыв бежать за ними
все случится
о чем мечталось
зачем же я стыдлив затворник
и не сниму штаны
мальчик всё бежит
сверкают ягодицы
и девочка смеётся
мужайтеся мужи
ведь это не годится
если девочка убьётся
по телу бегают мурашки
я смотрю поверх волны
как ласточки стригут овец
паршивых и барашков
ой! песенке моей конец
ваш пьяный алексашка
видать я не беглец
за этой пташкой



НАВОДКА НА ДОБРО

Даниле Давыдову
эй эй люди
куда вы несёте свои какашки
души мысли семя сны
подсознанье дыхание запах
из какой страны
в какие океаны
реки книги письма
под каким вы знаменем
почитайте лучше стихи данилы давыдова
что написаны шиворот-навыворот
на розовой на школьной промокашке
он как поэт уже давно навыданье
а вы всё женихаетесь
в библиотеки ходите и поэта хаете
а он ведь не нахальник
не забияка
ну и что что малохольный
зато читает повести Виталия Биянки
и в рот не берёт ни капли водки
воруйте его стихи воруйте
по моей наводке
не бойтесь УПК
и наказания
он всё расскажет вам про тонкие вещи
с умыслом хитроватым
и зловещим
про инцест
двойника
в метрополитене
и современный процесс
литературы
эй люди не будьте дуры
даю наводку
на Добро



РАССКАЗ О СЛИЗНЯКЕ

Cерёже Кузьменко
как-то под краном я вымыл пучок салата
(мне вручила его одна добрая огородница)
стряхнул над раковиной аккуратно
и не сразу заметил на изнанке листа

какое-то чудовищное чудовище
оно было голым совершенно без доспехов
какими обладают улитки
какое жалкое животное подумал я

и тотчас форточку закрыл чтобы не дул сквозняк
и не простудилось бедненькое
я вспомнил вдруг морпехов
выползающих на берег в камышах…

(нет сравнение излишне здесь
и не уместны мои воспоминания
о том как я ребёнком бегал нагишом)
я догадался вдруг: то был слизняк

и наклонился близко чтоб разглядеть лицо
на рожках были черные глаза
они смотрели на меня изумлённо
будто я инопланетянин или гуманоид

впрочем живу я так: ни кошки
ни собаки на рыбки аквариумной
ни попугая ни ёжика ни бобра
ни суслика ни хомячка

ни паучка мохнатого в углу
одним словом — бедно
не с кем перекинуться словом
и подумал я: а что заведу-ка слизняка

пусть живёт в моей квартире
с видом сразу на три залива
дышит воздухом городским
с привкусом морским

всё веселее будет нам вдвоём
и я достал из шкафа вазу
с высохшими цветами полевыми
самую красивую что была в моем доме

налил в неё воды и поставил пук салата
и сказал: слизняк это будет твой рай
живи в нем и процветай
плодись и размножайся

ты сокровище моей души
и с чувством добрым я уснул
с каким давно не засыпал
наутро я прибежал проведать

как живётся слизняку
но там я не нашёл его — всё обыскал
куда уполз он и почему
пустился за порог ведь я всё дал ему

и лист салата и воды налил
спасал от гибели от солнечного удара
живи казалось бы и не знай забот слизняк
а он взял да и уполз куда-то

я был ему как бог я был ему как бог
скажите правда да как бог я был ему
а он моим твореньем — и я заплакал
куда бы мог он в одной подмётке
без сандалий без сапог



ПАЯЦ ЗА КУЛИСАМИ

вам смешно вы говорите
«как прикольно»
конечно поэт всегда немного шут
он ходит речью не прямой
а сумеречной и окольной
вы не верите слезам
взаправдашним
каков хитрец и плут
а мне сегодня больно
я бы вынул сердце
отвергнув гордость
и сказал бы щедрый — нате
вы не думайте оно в крови
а не в жиденьком томате
оно болит и рвёт аорты
отведайте его а на десерт
мой уд и ятра
спелые с застывшим
сладким семенем
как ячменный колос
а после рукавом утрите
вежливые морды
толпа всеядных



ПОЖЕЛАНИЕ

Я — элегантно стареющий мужчина
говорю своему телу: «Не болей, ведь кто-то ещё тебя любит,
а если не любит, то с такой ненавистью ненавидит,
что, наверное, можно усомниться и поверить
в обратное: всё-таки любит, но стыдится признаться
и сочиняет про меня небывалые небылицы,
потому что ревнует, что тело мое пошло по устам,
и желает мне, чтоб оно заболело,
чтобы оно больше не пело, не расточало,
не обжигало, не трепетало, не млело,
а чахло (хоть такого глагола и нет в словаре)
и сохло, как рыба, и околело
в знойном январе!»



ПЛАЧ

Памяти Димы Линейцева
вот поплакать бы поплакать
да не мужскими скупыми слезами
что ж на слёзы-то скупиться
а как Ярославна в Путивле

эй плакальщицы бабы где вы
дайте мне заплачку мужскую
да покрепче да посолоней
где же утёс высокий тот

да с него чтоб рыдать гагарой
где мой князь в каких землях полёг
эй соколы ищите там где белеет
эй лисы волочите кости его

в мой град к моим стопам
я буду целовать и обнимать их
омою их слезами и засияют они
как церкви белые и мечети

под дождём берёзы хороводят
вижу вижу как выходишь ты оттуда
в радуге и в рубахе белой
меч в ножнах а рядом конь



СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ
(проза )

по движению народа в электричке
совершающего перебежки через вагон
догадываюсь о направлении контролёра
я сижу и никуда не рыпаюсь
пялюсь в окно на голых купальщиков
сохраняю достоинство этакий господин
гоняю мысли туда-сюда в голове
и мысли все мои такие задумчивые
(о них нужно поговорить отдельно
например о соотношении символа и знака
в художественном произведении)
ведь билет-то у меня в кармане
и государство сегодня не в прогаре
моя копеечка пойдёт в бюджет
пусть оно хорошеет и процветает
а я откажу себе во французском батоне
(когда сыт то и мысли ленивые)
вот подойдёт суровый контролёр
и скажет предъявите будьте любезны
и я неторопливо пороюсь в карманах
и выну использованный билет
а контролёр скажет это негодный сударь
тогда я пороюсь в портмоне
и выну ещё один а контролёр скажет
вы бы мне ещё прошлогодний показали
тогда я пошарю в других карманах
и ничего не найду а контролёр закричит
вон из вагона в тамбур на выход
хотите через всю жизнь зайцем проскакать
и набор букв из русского алфавита
а соседка вступится и скажет
да он съел его надысь счастливый был
а вы пассажир молчите не встревайте
ваш билет где ах ветера-ан
видала я таких ветеранов
уж все ветераны повымирали
а вы всё живёте самозванка
и тут я предъявлю билет который надо
и скажу с непоколебимым достоинством
не упавшим в грязь нахальным лицом
что ж вы так шумите не бережёте себя-то
вот счастливый билетик мой вот он
делайте свою дырочку товарищ контролёр



ПРИМЕТА ОСЕНИ

что-то мне сегодня говорливо как тополю за окном
раньше каждое слово смотрело букой
с тех пор многие уже отлюбились
так деревья отряхивают листья

нехотя и не по воле ветра
только с тобой расстаюсь-не-расстанусь
я наверное совсем свихнулся
или еще немножечко в своём уме

начну быть добрым и терпеливым
если вспомнят ненароком обо мне
моим же словом неопрятным
вы не верьте и ополосните руки

сколько уст его облобызало
уж не сосчитать и пальцев похотливых
кто-то сплёвывал его сквозь зубы
поищу слова не в словаре а в сердце

нежным-нежным я буду сегодня
таким ты еще меня не знаешь
сначала поговорим о погоде
а потом потрогаем друг друга

каждая встреча к расставанию
знаю-знаю это природное явление
только имени вашего не забываю я
и произнести не в силах



СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

моя мама сторожит хотя на пенсии
она сторожиха а что сторожит не припомню
видимо она сторожит бездомных собак
их там много человек шесть
и ещё там никто-не-знает-сколько-щенков
раз через два вечера она носит им
то что осталось от нашей еды
нет вспомнил она сторожит свет
в конторе электросвязь чтобы его не украл чубайс
мой папа лесовик он ходит в лес
там грибы и ягоды и яблоки и другие плоды
которыми богата наша природа
например кишмиш и дикий абрикос
а потом мы всё это поедаем
как посоветовала по телевизору хакамада
папа говорит что она гейша
он там ещё копает траншею
потому что в ней есть такой кабель
а самое нужное в кабеле это алюминиевая труба
вот её-то он и пилит-пилит-пилит
потом несёт в пункт приёма цветного металла
имени магната кости толстошеина
эти деньги нас выручают
двадцать рублей за один килограмм
а раньше он копал уголь и выносил на-гора в карманах
о себе писать мне нечего
сами догадываетесь чем я занимаюсь
я ведь альтернативно одарённая личность
папа когда в угаре говорит
что труд не облагораживает человека
а обгораживает его и что бог меня тоже наградил
мама ничего не говорит только вздыхает
и перевязывает старые носки на новые
а брат он шофёр и возит начальника бесплатно
говорит что бог наградил меня отменным аппетитом
и другими большими достоинствами
с которыми я не справляюсь
и надо их кому-то поручить чтоб справились
они все меня любят и жалеют
ведь у них я один такой



ЭЛЕГИЯ

книжный шкаф затянуло паутиной
смахнуть рукой или не трогать
слышится стон комариный
у паука безумного в сетях
ах простите меня мои книжки
зачем же я вас покупал а потом покинул
в дом тащил из страны московии
и других заморских стран
от книгопродавцев алчных спасал
я был вроде бы поэтом
а стал домашней скотиной
вот издадут меня издадут
тиражом штук двести
и поставят мою книжку
на самую высокую полку
ведь от неё никакого толку
если не бросить в топку
говорят поэзии пришёл капут
и читатель мой не дурак
он будет жить и без неё —
вот только я умру
как антикварный примус
и стану культурным слоем
книжные черви будут точить мои стихи
превращая их в плодородный гумус
…и чужое слово в нём зароют
и посыплют золою
остывшей



* Хапон де мар (исп) - Японское море.